Непристойное положение

Пролог

1716 год, Ямайка

Порт Ройал задыхался от зноя, запаха гниющих фруктов и липкого испарения смолы. Ямайка казалась раскаленной наковальней, где судьбы перековывались из кандалов в монеты. Тринадцатилетняя Изабелла стояла у самого края причала, чувствуя, как подошвы туфель впитывают жар портовых досок. Она вцепилась маленькими пальцами в край своего дорожного сундука. Перед ней возвышался борт огромного судна, уходящего в далекий, туманный Лондон, о котором она не имела представления.

Ее мир пах манго, звучал, как крики торговок на утреннем базаре, и плясал под ритм беле [барабан], что доносился по ночам с невольничьих дворов.

Весь этот мир заканчивался здесь, у среза воды.

— Иза...

Оливер возвышался над ней, мрачный и молчаливый. Ему было тридцать, и в его осанке уже читалась властная суровость будущего губернатора. Он не был ей кровным отцом, но стал единственным миром, который она знала. Он один смотрел на неё так, будто забывал, кем она родилась.

— Иза… Теперь ты будешь жить в Лондоне. У тебя будет гувернантка, учителя музыки и танцев. Ты станешь леди, как я обещал твоей матери.

Девочка подняла на него взгляд. В ее бледно-зеленых глазах, обрамленных густыми ресницами, закипали слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать. Она хотела быть леди, как он учил, но сейчас была лишь испуганным ребенком. Несчастной сиротой.

Она еще помнила горячечное дыхание матери на своём лице за три дня до того, как та скончалась. Мать шептала слова на языке, которого не знал даже её португальский дед. Слова о сантерии .

«Элегуа, — шептала мать, касаясь лба девочки. — Он открывает дороги. Но он же ставит преграды. Уважай его, Изабелла. Танцуй для него. Когда никто не видит — танцуй. Это единственная сила, которую у тебя не отнимут».

Оливер опустился на колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

Его лицо, обветренное ямайскими ветрами, было непроницаемо, только в уголках глаз залегли морщины — следы бессонных ночей. Он протянул ей маленький кожаный мешочек.

— Это принадлежало твоей матери. Теперь это твоё.

Изабелла развязала шнурки и вытряхнула на ладонь амулет — подвеска из потускневшего серебра с изображением раковины.

— Возьми его, но никогда никому не показывай.

Она едва слышала его голос сквозь крики чаек и грохот погрузочных цепей.

— Это единственное, что осталось от нее. Сохрани его, Изабелла.

Она коснулась амулета, и на мгновение ей почудился шепот материнских напевов сантерия, запах жертвенных трав и ритм барабанов. Она знала, что за этим амулетом стоит Ориша, оберегающий ее путь, но сейчас никакая магия не могла унять боль разлуки.

Слёзы хлынули из её глаз, горячие и солёные.

Она не хотела плакать на людях. Мать учила её: «Не плачь перед белыми. Они используют твои слёзы как соль для своих хлебов». Но Оливер был не «белым». Оливер был… Оливер был всем.

— Ты отсылаешь меня, потому что я... потому что мой цвет кожи такой? — прошептала она, и голос ее сорвался. — Тебе стыдно за меня, Оливер?

Его лицо, обычно непроницаемое, на миг дрогнуло. Он протянул руку к ее лицу и поправил выбившийся локон.

— Я отсылаю тебя, чтобы ты стала той, кем заслуживаешь быть. В Англии ты получишь образование. Ты научишься носить шелка так, будто родилась в них. Ты станешь выше любого шепота за спиной.

— Но я хочу быть здесь, с тобой, — она вцепилась в его камзол, пачкая дорогую ткань солеными слезами.

— Ты вернешься, — пообещал он, и в этом обещании была тяжесть клятвы. — Когда придет время, ты вернешься на Ямайку. И тогда никто не посмеет посмотреть на тебя свысока.

Матросы закричали, объявляя последнюю перекличку. Оливер мягко, но решительно отстранил ее руки и подтолкнул к трапу. Она поднялась вслед за гувернанткой, шатаясь под тяжестью сундука, и обернулась в последний раз. Его фигура на причале становилась все меньше, растворяясь в мареве ямайского полдня.

Она прижала амулет к груди. Глубоко внутри, за маской благовоспитанной юной леди, которую ей предстояло надеть в Лондоне, уже начинал зреть план. Она выучит их манеры, их язык и их правила. Она станет безупречной. Но каждую ночь она будет смотреть на восток, шептать имена древних духов и ждать дня, когда сможет снова бежать по саванне навстречу единственному человеку, который составлял смысл ее жизни.

Корабль качнулся, ловя ветер в паруса. Надежда, тонкая и острая, как лезвие кортика, поселилась в ее сердце рядом с невыносимой печалью. Лондон ждал ее со своими туманами, но ее душа навсегда осталась там, на раскаленном причале Ройал.