Непутёвая

Глава 10

Можно ли определить призвание ребенка с рождения? Почему родители так усердно пытаются подметить несуществующие детали, пока их чадо ещё не вылезло из подгузников? Выводит непонятные линии на листках бумаги – явно растет художник, по-другому и быть не может. Игрушки выстроены в ряд, а чадо вышагивает между ними, пытаясь удержаться на ногах – командир, нет ещё лучше, директора мать растит. Небольшие театральные представления становятся частью вечернего застолья – актер мирового уровня, не меньше. Главное для маленького не окрепшего ума познать мир, где самым горестным событием будет неуверенное «да», на вопрос о профессии, которую выбрали родители на будущее. Тут то и начнется! Постоянные упреки, приказы и нотации о том, как было бы лучше. Грустные потерявшиеся люди пытаются вырастить чемпиона, лидера, профессионала, сами в этом ничего не понимая.

Не правильно ли было бы отпустить это, дать своему малышу возможность самому определиться с тем, что он хочет от себя и от дальнейшей жизни. Только ведь это означает определенного рода свободу, разгильдяйство, что выведет птенца из столь уютного, заботливого гнезда. Так много надежд, которые разбиваются с возрастом, о стену родительского контроля и непонимания. А потом получается эффект заблудшего человека.

Круговорот невыполненных надежд и желаний, который будет существовать пока человечество не вымрет. Эта больная вереница смогла захлестнуть и моего отца. Он всегда так умилялся, когда я рассортировывала монетки и купюры, в один из таких дней в его голове что-то щелкнуло. Экономист! Будет вершить судьбы денежных потоков, выводить из кризиса компании и забирать баснословную зарплату. Как же он ошибался.

— Нет, это совершенно не подходит.

Сгорбленная фигура мужчины медленно двигается по полукругу составленных столов. Моложавое лицо кривится, то поджимая нос к губам, то уводя брови к волосам.

— Мне помнится, как вы заливались пением об имеющемся таланте, — Роман Иванович подцепляет двумя пальцами лицо из скульптурного пластилина, вертит, и хмурит брови.

Киваю, решив пока помолчать. Нервная улыбка прячется за искусанными щеками, а страх томящегося ожидания, даже можно сказать желания небольшого признания отзывается гулом в животе. Учитель не спешит, надувает щёки и выпускает залп воздух, с характерным разочарованием.

— Пропорции не симметричны, но это в природе редко встречается, куда хуже отсутствие своего стиля, фактуры и динамики. Какой это уже урок?

— Всего девятый, — громко отзываюсь.

— Очень плохо, работай дальше.

Роман Иванович грубо опускает изделие на стол, немного примяв пластилин пальцами, тем самым показывает, что ситуация не исправна, и достойна только мусорного ведра. Последней среди оскорбленных творческих единиц Света, ожидающая ребенка, оттого отличается повышенной чувствительностью.

— Опять мультипликационные фигурки, что могу сказать…

— Роман Иванович, вы знаете, грубое слово и у вас салфеток не хватит. — Света гладит животик, готовая к слуховой атаке.

— Угрожать мне вздумала! Надо же. У неё гормоны, а мне её теперь хвалить. Всё кончено, до следующего занятия, — машет руками и удаляется в подсобку.

Прощаться сенсей не любит, впрочем, как и хвалить, истинно считая строгость необходимой притязательностью, а чувства учеников пустяковой попыткой оправдать нежелание, лень и прочее. Чувствовать себя мазохистом на уроках не приходится по одной только причине — идеализированном представлении себя в светлом будущем, где бубнящий дед был несуразной мелкой блохой. Ошибки всё же я свои учитываю, прилагаю силы на исправление, но они повторяются, как замкнутый беговой круг хомяка.

Стиль, фактура, динамика, — повторяю про себя, пытаясь мысленно сформировать единую картинку нужного, но образы цеплялись друг за друга, делая желаемое совершенно невозможным. Гул города, обрывки голосов, пестрые цвета мешают мне собраться, симметрия, точно, про неё бы не забыть.

— Клава, смотри, кто пришёл, — баба Люда отступает назад, пропуская в квартиру, — мои то, совсем не приезжают, зато на квартиру надеются, младшенький внучок вон, на дизайнера интерьера пошёл. Приезжал с месяц назад, фотографировал стены, измерял площадь, щенок, думает, она ему достанется только за то, что он изредка на обед ко мне приезжает. На монастырь все отпишу!

— Не руби Люда с плеча, сейчас время такое, никто ничего не успевает. Вон, Вовка мой, крутится, только бы копейку заработать, — Клавдия поднимается с дивана, непонимающим взглядом осматривает меня, — это твои?

Прохожу на кухню, раскладывая продукты.

— И так каждый раз, баб Люд, что делать? Думала на лоб начать табличку вешать, так у неё зрение упало. Видео ей записывала, чтобы на телевизоре проигрывалось, так она его разбила, как только лицо моё увидела, пришлось другой покупать.

— Тяжело, тяжело, — стонет соседка.

Бабушка любит порядок, и этот порядок поддерживаю для неё я. Колбаса и сыр всегда нарезаются сразу, в специальные контейнера, после приготовления кастрюли выстраиваются в холодильнике по особому порядку «чем выше объем, тем ниже полка», печенье и сладкое в шкафчик на самый угол, чтобы при открытии дверцы, сразу глаз радовался.

— Ничего не пойму, твои или нет, что у меня забыли?

— Внучка твоя пришла, Ада, ты же её с пеленок растила, сито вместо башки.