Непутёвая

Глава 45

Кемаль возвращается ночью, его острожные шаги прорезают тишину, вызволяя меня из заточения сна. Поднять слипшиеся веки тяжело, протираю их пальцами. От сплошной темноты спасает уличный свет фонаря, рисуя на стене блеклый овал, внутри темные силуэты ветвей и листьев, смешиваясь, они образовывают уродливое лицо, наверное, именно такое сейчас на мне. Мысли подобны вязкой патоке, тянутся медленно и не несут в себе никакой информации, только отголоски разговора, как вырванные обрывки фраз.

— Неве... — осекается, — Ада, а где Юля.

Подтягиваю к груди ноги и опускаю голову на колени. Боль пронизывает виски, кажется, я видела её чемодан. Воспоминания возвращаются.

— Ушла к Вадиму.

Он присаживается рядом, я чувствую его рваное дыхание.

— Можешь дать мне адрес? — он старается выровнять голос, но тот ему не подвластен.

— Решил к ним переселиться?

— Нет, тут другое.

Массирую пальцами виски, боль не проходит, распространяется ноющим давлением и резкими скачками. Диктую адрес, только бы больше не слышать голоса, погрузиться в тишину и отдохнуть. Кемаль не спешит уходить, присаживается напротив.

— Можешь идти, не нужно меня сторожить. — чувствую теплый комок рядом с собой, пальцами нащупываю густую шерсть. Борзини мирно устраивается рядом, цепляясь лапкой за конец футболки. — Ключи оставь на тумбочке.

Огромных сил мне стоит подняться, взять кота под мышку и дойти до кровати. Прохлада бьет в лицо буйным порывом, отворачиваюсь, кутаюсь в плед.

Рассудок оказывается слабым, не справляется с напряжением, которое, казалось, мне весьма последовательным, ожидаемым. Его терзают, тащат в ледяную пещеру, зубами и когтями цепляясь в плоть. Уничтожить или возродить нечто новое, оковы сна крепко сцепляют веки.

Свет бьет в глаза. Уже день, так быстро?

Вместо красочных снов, серых зарисовок - пустота. В ней нечто более темное, плывет по воздуху, уводя длинный хвост за собой, создавая своеобразную спираль. Может всё и не вернулось к началу? Я барахтаюсь, иду не по прямой, а по этой спирали, в конечном итоге приходя к новому.

Разлепляю веки, я не понимаю, падаю я в эту пустоту или поднимаюсь. За окном снова темнота. Борзини сворачивается клубком у плеча, мокрым носом упираясь в щёку. Засыпаю.

Вскоре эти падения и взлёты становятся мне ненавистны, закрываю веки, погружаюсь и тут же просыпаюсь. Блёклая синева заполняет собой мрачное небо, Борзини прыгает на подоконник, разглядывая первые капли дождя.

— Благи, — протягивает последний слог.

— Закончились Борзик, — отзываюсь.

Мало времени прошло, я не восстановилась полностью, тело тяжелое, ватное, в голове одно только сожаление. Соврал, да, но всё остальное было правдой. Почему не остановила себя, не раскинула по полкам, не поняла его. Понеслась обвинять, будто забыла его заботу, теплоту, наслоила одно на другое, позволила сорваться, вырваться тем эмоция, которые были предназначены вовсе не для него.

Скучаю, только сейчас осознаю, как сильно он мне необходим. Я подпитываюсь от него, позволяю взять на себя ношу, что тянула сама, принимаю его любовь как должное, а отплачиваю за это криками и закрытой дверью. Хороша, старый Вовка бы мной гордился!

Накидываю на голову капюшон, спасаясь от дождя. Ноги несут меня к бабушке, где для меня отдаленный остров. Жаль, что потеря памяти не передается воздушно-капельным путём, хотела бы забыть себя.

Уродливое лицо показалось наружу, как бы я не пыталась его скрыть. Ярости во мне хватило бы на целую жизни и после. Отец себя простил, бабушка забыла, а мне теперь что с этим делать? Куда выкинуть мусор воспоминаний, горечь обиды, с возрастом, как оказалось, ничего не проходит, а только усугубляется.

Что же так сильно меня задевает в Заире? Открытая улыбка, идеальная семья, успешная карьера и главное вовлеченность в эту жизнь. Неужто зависть? Засмеялась. В точку. Тогда мне почудилась, что он ущемил мою гордость обманом, нет, оказалось глубже, как темная голова того существа во сне, что находилась ближе всего к воронке. Не гордость он во мне задел, а лишь вызволил то, что давно таилось.

— Ой, Адочка, ты чего не здороваешься?

Люда показывается из-за двери, а я обнаруживаю себя с ключами в руках, стоящей перед соседней дверью бабушки. Долго я так простояла? Очнулась от забвения, фокусирую взгляд на собранном пучке волос, проколотой железной спицей.

— Извините, совсем ничего не вижу, — пожимаю плечами, — здравствуйте.

— Ты-то мне и нужна, — она жестом приглашает меня к себе, усаживает на мягкий стул в прихожей и скрывается. — Бабушка мне наказ дала, на случай если совсем всё худо будет.

— Баб Люд, почему худо? Всё хорошо, — ухмыляюсь свои словам.

Отец на поправку идёт, женщину себе нашёл, а бабушка, хорошо ей, когда все беспокойства направлены на одного человека, а не на двух. Слезами заливалась, когда я за отцом бегала, просила меня своей жизнью заняться, не хочу больше этого видеть, нет сил.

— Вот возьми, — она протягивает мне пластиковую карточку, и заставляет спрятать в кармане. — Всё тут.

— Что всё?