Неравный обмен, или свечной заводик в наследство

Глава 24

Как я ни сопротивлялась, Калька всё же вытащил меня в харчевню. Он страшно гордился тем, что за два дня в порту заработал столько же, сколько в поместье получал за целую неделю. И ему не терпелось вкусить «роскошной» жизни: есть и пить от пуза.

— Пирогов наберём! С мясом! — восторженно тараторил он. — И кваса два кувшина самого свежего, пенного! Или взвара с мёдом! Сладкого сладкого! Ты такого и не пробовала никогда. Ну пойдём, Алина, не будь занудой!

Я лишь вздохнула. Отказать ему было невозможно: глаза светились, лицо сияло от широкой, от уха до уха, улыбки.

В харчевне сегодня было шумно. Дым от трубчатых ламп смешивался с паром из кухни, отделённой от общего зала невысокой перегородкой. В воздухе смешивались ароматы жареного лука, тушёного мяса и свежего хлеба. Деревянные столы, изрезанные ножами и залитые квасом, лоснились в неровном свете. Подавальщицы метались между гостями, балансируя подносами, а из кухни то и дело доносился звон посуды и отрывистые команды кухарки.

Калька, едва переступив порог, расцвёл ярче солнца. Он решительно направился к свободному столику у стены и плюхнулся на скамью.

— Сегодня я угощаю! — громко, привлекая внимание людей, сидевших за соседними столиками, хлопнул ладонью по столу. — Заказываем на полную!

И заказал такую гору еды, что подавальщица устала метать тарелки, полностью заставив весь стол.

— Зачем нам столько? Мы же всё равно не съедим!

Но я плохо знала Кальку. Мой брат — человек широкой души. Вместо ответа он громко закричал, перекрывая гомон голосов:

— Эй, ребята! Кто проголодался — подходите! Угощаю!

«Проголодавшиеся» не заставили себя долго ждать. Тут же подсели к нам, мгновенно расхватав тарелки. Я едва успела ухватить себе миску жаркого.

Впрочем, справедливости ради, когда и напитки, и закуски подошли к концу, приглашённые не стали жадничать и тут же повторили заказ — каждый по возможностям. Через пару часов все были сыты и веселы.

Я давно ушла бы, но боялась оставлять Калку одного. Всё же он ещё пацан совсем. Как бы не обидели. Потому забилась в уголочек, чтобы сильно не отсвечивать, и сидела, думая о своём. О графе Безье и Хвасте, конечно…

И потому, когда кто то из новых друганов Кальки произнёс имя местного криминального авторитета, я сразу вскинулась и принялась слушать.

— …Говорят, будто он хвалился, что скоро весь город у него под пятой окажется. Сам бургомистр перед ним на цыпочках ходить будет, — громко, с нажимом говорил коренастый парень в засаленной куртке.

— Пф ф, — хохотнул собеседник, крутя в пальцах кружку. — Хвасту верить — себя не уважать. На то он и Хваст…

— Ну, хвастать он любит, конечно, — кивнул первый. — Только сам знаешь, из какой дыры он вылез. А сейчас в кошеле, говорят, денег ниже звёздочки не держит. «Ваша бумага, — говорит, — не деньги, а мелочь». А ты пойди ка хоть одну звёздочку заработай!

— Дурак твой Хваст… — фыркнул второй.

— Сам ты дурак! — возмутился первый, вцепляясь в воротник приятеля.

Пока эти двое возили друг друга по полу, я думала… И не только о том, что получила ещё одно подтверждение своей теории, но и о том, что харчевни не так уж бесполезны. Если слушать, то можно услышать много полезного.

И вообще, это, пожалуй, единственная возможность узнать что-то о своих врагах.

Я оглядела зал. За соседним столом двое мужчин в тёмных плащах тихо перешёптывались, время от времени оглядываясь по сторонам, как будто боялись, что кто-то подслушает их разговор. У стойки кучка портовых грузчиков громко спорила о часовой ставке на завтрашние разгрузочные работы. Их голоса то сливались в общий гул, то вырывались резкими фразами. В дальнем углу старуха с крючковатым носом и пронзительными глазами считала монеты, шевеля губами. А рядом молодые и весёлые парни травили байки и так задорно хохотали, что даже угрюмый хозяин харчевни улыбался в усы.

Каждый из них мог знать что-то важное. Каждый мог стать ключом.

Калька тем временем запел песню, его звонкий голос легко перекрывал общий гул:

— У нас улочки прямые, заулки косоватые. Нельзя по улице пройти, девки зубоватые!

Вокруг засмеялись. Кто-то ударил кружками по столу, кто-то притопнул сапогами. Веселье набирало обороты. Я смотрела на брата: его лицо раскраснелось, глаза сияли, он был счастлив. Это я была чужой на этом празднике жизни, а Калька чувствовал себя в весёлом загуле как рыба в воде.

Я уже думала, что мы застрянем здесь до рассвета и я никогда и ни за что не смогу увести Кальку домой, но когда часы на городской башне отбили полночь, все вдруг резко встали и засобирались. Хозяин харчевни обходил столики задержавшихся гостей и напоминал, что по указу бургомистра харчевня должна закрыться строго после полуночи, чтобы не провоцировать беспорядки.

И никто не спорил: посетители поднимались, собирали вещи, обменивались последними шутками и обещаниями встретиться вновь. Кто то звал продолжить гулянье дома, кто то жаловался на усталость, а кто то уже дремал, уткнувшись в сложенные руки.

Калька тоже попытался улизнуть с развесёлой компанией, но я успела схватить его за рукав.

— Ты куда, братец? Завтра на работу. Ты же не хочешь проспать и потерять работу в порту? На кухне тебе столько платить не будут, чтоб друзей угощать?

Он на секунду замер, осмысливая мои слова, потом шумно выдохнул и опустил плечи:

— Ладно… Ты права. Пойдём домой.

Мы выбрались на прохладную ночную улицу. Воздух после духоты харчевни казался особенно свежим. Где-то вдали слышались пьяные песни запоздалых гуляк, но здесь, в тихом переулке, было почти безлюдно. Фонарь качался на ветру, рисуя на мостовой дрожащие круги света.

Я взяла Кальку под руку. Он шагал рядом, уже не такой бойкий, но всё ещё довольный.

— Знаешь, Алина, — улыбнулся он, — сегодня был хороший день.

Я улыбнулась в темноту:

— Да, Калька. Хороший.