(не)счастье на спор

Глава 2

Пока Ольга Леопольдовна рыдала и делилась с внуком своими печалями, её подруге тоже было весьма горестно. Аглая Кирилловна снова и снова проклинала свой излишне длинный и острый язык, свою гордыню и горячий нрав, кои не смогли укротить ни годы, ни выпавшие на долю дамы испытания. Вот ведь угораздило осрамиться на старости лет, а самонадеянно привыкла считать себя дамой сдержанной да благоразумной! Аглая Кирилловна порывисто вскочила с кресла, метнулась к окну, прижалась пылающим лбом к прохладному стеклу. И ладно бы дело только её касалось, так ведь нет, внучку любимую, кровиночку ненаглядную и ту под удар подвела! А ну, как околдует этот Никитушка её, обольстит, натешится вволюшку, а потом и бросит, словно куклу сломанную, кто в этом виноват будет?! Только она, старуха глупая, распустёха негораздая и никто более! Аглая Кирилловна застонала, к дивану, в углу раскорячившемуся, бросилась, рухнула на него, лицо в подушках пряча. В дверь гостиной осторожно поскреблась и не дожидаясь ответа вошла Марфутка, верная и преданная горничная, готовая без раздумий отправиться за своей барыней хоть в самое адово пекло.

- Может, дохтура позвать, барыня? Али водочки подать?

Аглая Кирилловна рукой слабо махнула, служанку прогоняя, но не успела та и шагу ступить, как барыня опять ручкой повела, на этот раз останавливая и хрипло, театрально прижав ручку ко лбу, выдохнула, сопровождая свои слова душераздирающим стоном:

- Худо мне... Коньяк неси.

Марфутка поклонилась до земли и пёстрым вихрем за дверь вылетела, по пути едва не оттоптав лапы подвернувшему под ноги коту Ваське, коему, по совести-то говоря, надлежало не в барских покоях околачиваться, а в амбаре мышей ловить. Бутылочку коньяка, которую в доме называли обморочной флягой, поскольку прибегала к её помощи барыня исключительно в самые трагические моменты своей жизни, горничная нашла в заветном шкапчике, ключ от коего висел рядом с этим шкапчиком на гвоздике. Деловито и без лишней суеты протерев бутылку, Марфутка понесла её Аглае Кирилловне и вот тут-то горничную и застала вернувшаяся домой Екатерина Сергеевна. При виде тускло поблёскивающего боками коньяка, барышня приглушённо охнула, ладошку к груди прижала:

- Что с бабушкой?!

Марфутка начала было отвечать, да девушка её уже не слушала, опрометью в гостиную бросилась, на ходу шляпку и перчатки стаскивая и прямо на пол их в тревоге великой бросая. Горничная вздохнула, перекрестилась, моля небеса явить милость и пощадить барыню, а особливо её внучку, коей предстоит расхлёбывать последствия бабушкиной невоздержанной гордыни. Марфутка, как и многие другие слуги, коим посчастливилось долгое время, а то и несколько поколений прожить подле одного и того же семейства, была искренне привязана к своим господам, стремилась всячески их опекать , а потому и подсматривание с подслушиванием считала не грехом, а сбором сведений, в будущем могущих оказаться весьма полезными.

Пока горничная без лишней суеты и спешки, как и положено достопочтенной служанке благородного семейства, несла барыне обморочную флягу, Катя ураганом ворвалась в гостиную, бросилась к съёжившейся на диване Аглае Кирилловне, обняла её, с тревогой всматриваясь в заплаканное лицо:

- Бабушка… что?!

Дама судорожно всхлипнула, несколько раз глубоко вздохнула, подавляя так и норовившие задушить рыдания (барыня страшно не любила публичных слёз, свято убеждённая в том, что это унижает и отталкивает) и с отчаянно бодростью приговорённого к смертной казни махнула рукой:

- Ай, не бери в голову.

Катя вздохнула облегчённо, понимая, что беда хоть и серьёзная (иначе бабушка хорохориться бы не стала, всё бы сразу выложила), однако же не смертельная, лоб слегка трепещущей ручкой вытерла, под бочок к бабуле подсела, в щёчку её поцеловала.

- Бабулечка, милая, не томи, рассказывай.

Аглая Кирилловна внучку обняла, по голове, словно девочку маленькую неразумную, погладила, взором любящим окинула:

- Ой, да ты же даже не переоделась, давай-ка…

- Бабуля!

В голоске Екатерины Сергеевны отчётливо звякнул металл, серые глаза потемнели, стали жёстче, строже. Почтенная дама моментально поняла, что увильнуть от тягостного разговора не получится, а значит, придётся рассказывать всё без утайки.

- Мала ты ещё с меня ответа требовать, - буркнула Аглая Кирилловна, теребя кружева, украшающие рукава любимого (специально для подруженьки, змеищи подколодной, надетого) платья.

Катя кашлянула, внимательно глядя на бабушку и старательно отгоняя от себя роем комариным налетевшие всевозможные страхи.

- Ладно. Уж коли ты такая нетерпеливая, что готова попрать все правила хорошего тона, слушай, - Аглая Кирилловна вздохнула глубоко, а потом бухнула, точно в омут с обрыва кинулась. – Я с Ольгой Леопольдовной поссорилась.

- Опять?! - всплеснула руками Катя, готовая смеяться в голос от накатившего облегчения.

Бабушка восторгов внучки разделять не спешила, губки обиженно поджала, головой сердито мотнула, точно слепня назойливого отгоняя, и принялась короткими, плетью хлещущими фразами рассказывать все обстоятельства произошедшей ссоры. Сначала барышня слушала с улыбкой, безмерно довольная тем, что горячо любимая бабуленька жива и здоровью её ничто не угрожает, но с каждым новым словом сияние в глазах девушки тухло, улыбка на губах вяла, стиралась, сменяясь выражением тревоги и даже лёгкой паники. Когда Аглая Кирилловна замолчала, виновато отводя взор, Катя неосознанным, с детства привычным жестом обхватила себя за щёки и выдохнула, болванчиком раскачиваясь из стороны в сторону: