(не)скорая Помощь для Некроманта, или Жена с Того Света

Глава 1, в которой я не удержалась за поручень

Двенадцатый час смены начался с бабы Зины.

Баба Зина вызывала скорую по вторникам. У неё было давление, одиночество и телевизор — в перечисленном порядке. Мы с Санькой знали её холодильник лучше собственного: справа валокордин, слева банка огурцов «для докторов».

— Надюш, — сказала баба Зина, пока я накачивала манжету, — а чего ж ты незамужняя такая ходишь? Двадцать девять лет девке.

— Замужем я, баба Зин. За графиком. Сутки через двое, любовь до гроба.

— Тьфу на тебя. Вот помяни моё слово: судьба — она как гипертонический криз. Подкрадывается, когда не ждёшь.

Забегая вперёд: баба Зина как в воду глядела. Я бы даже сказала — как в омут.

Вызов на трассу прилетел в 23:47. ДТП, двое пострадавших, встречка. Санёк гнал, дворники не справлялись с ливнем, я на заднем сиденье пересчитывала укладку и думала о том, что после смены надо купить кошачий корм, хотя кошки у меня нет, но соседский Мурзик считает иначе.

Мы почти доехали.

Фуру на мокрой дороге повело на встречную за секунду. Я помню визг тормозов, помню, как Санёк выкрутил руль — молодец, Санёк, вытянул, машина только чиркнула бортом и пошла юзом к отбойнику, — помню, как меня оторвало от сиденья, потому что я, тридцатилетний почти человек с медицинским образованием, тянулась в этот момент за укатившейся ампулой и не держалась за поручень.

«Не пристёгнута, — успела подумать я с профессиональной досадой. — Позорище. В отчёте же напишут».

Дальше был потолок, который оказался полом, короткая яркая боль — и тишина.

В тишине было светло и пахло почему-то ландышами. Я стояла в белом коридоре — стояла, заметьте, на своих ногах, что после такого кульбита само по себе диагноз, — а вокруг плыл туман, и в тумане кто-то бубнил. Голос был мужской, глубокий, усталый и раздражённый, как у хирурга на четвёртой операции подряд:

— ...канал держу. Окно сорок минут, прошло одиннадцать. Душа, слышишь меня? Иди на голос. На го-лос. Да что ж такое... Свежая, растерянная, наверняка мечется... Ну же. Тепло, дом, тело. Иди сюда.

Я, как человек, двенадцать лет проработавший на скорой, на слова «иди на голос» реагирую рефлекторно. Может, там человеку плохо. Может, там вообще реанимация. Я пошла на голос.

Туман расступился. Впереди светился дверной проём — тёплый, янтарный, как окно кухни, когда возвращаешься с суток. Бубнёж стал отчётливее:

— ...вот так. Вот так, умница. Ещё три шага. Канал стабилен... Стоп. — Пауза. Голос стал подозрительным. — Ты какая-то не такая.

— На себя посмотрите, — огрызнулась я в туман, потому что «какая-то не такая» после моей смены — это было хамство.

— ...Ладно, — сказал голос обречённо. — Разбираться некогда. Окно закрывается. Заходи.

И меня втянуло в янтарную дверь, как пылинку в пылесос.

Очнулась я от того, что было тесно, пахло воском, лилиями и почему-то жареным гусем, а корсет — КОРСЕТ — врезался мне в рёбра с четвёртого по восьмое включительно.

Я открыла глаза.

Надо мной был лепной потолок с амурчиками. Слева горели свечи. Прямо надо мной, крупным планом, как говорят в кино, склонилось мужское лицо — и вот тут, товарищи, я впервые в жизни поняла, зачем в дамских романах героини падают в обморок. Не от чувств. От несправедливости. Потому что нельзя быть таким: скулы как по линейке, брови вразлёт, кожа бледная до синевы, глаза — зелёные, прозрачные, как крыжовник на просвет, и смотрят они на меня с выражением глубочайшей профессиональной озадаченности.

— Так, — сказал красивый потусторонним голосом из тумана. — И кто ты такая?

Я сделала то, что делаю всегда, приходя на вызов в незнакомую обстановку: приподнялась на локтях и осмотрелась.

Итак. Просторная комната, свечи, я лежу на столе — на столе, Карл, — застеленном белой скатертью. На мне белое платье с кружевом в три слоя и вышеупомянутый корсет. В руках у меня — я разжала пальцы — букетик флёрдоранжа. Чуть дальше, за приоткрытой дверью, гудела толпа и играла заунывная музыка, которую как раз в этот момент кто-то остановил взвизгом смычка.

Свадьба. Я лежу на столе посреди чьей-то свадьбы. В свадебном платье. А красивый мужчина в чёрном камзоле с серебряным шитьём стоит надо мной и держит над моей грудиной ладонь, от которой идёт зеленоватое свечение.

Диагноз я поставила мгновенно, опыта хватало: галлюцинация на фоне черепно-мозговой. Красивая, детализированная, с запахом гуся. Мозг, спасибо тебе, умирать — так с музыкой.

— Вы слышите меня? — Красивый пощёлкал пальцами у меня перед носом. — Назовите своё имя.

— Крылова Надежда Николаевна, — отрапортовала я. — Двадцать девять лет, фельдшер выездной бригады, аллергоанамнез не отягощён. А вы, простите, кто? Анестезиолог? Почему я на столе? Где Санёк?!

Красивый выпрямился. Свечение над моей грудиной погасло. Он потёр переносицу жестом человека, у которого и без того был длинный день.

— Не понимаю половины слов, — сообщил он. — Но суть ясна. Эксперимент прошёл... нестандартно.

— Какой экспе...

Договорить я не успела, потому что дверь распахнулась, и в комнату ввалилась делегация: пышная дама в лиловом, худой господин с бакенбардами, пара лакеев и маленький кругленький человечек в очках и с чемоданчиком — по чемоданчику я опознала коллегу, лекаря.

Дама в лиловом посмотрела на меня. Я на неё. Дама набрала воздуху.

— ПОКОЙНИЦА ВСТАЛА! — завизжала она так, что пламя свечей легло горизонтально.

— Кто встал? — не поняла я и оглянулась в поисках покойницы. Сзади никого не было. Сзади было зеркало.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая девушка. Худенькая, рыженькая, с россыпью веснушек и огромными перепуганными карими глазами. В свадебном платье. С помятым флёрдоранжем в кулаке.

Я подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку. Я показала ей язык. Она — мне.

— Так, — сказала я ровным голосом, которым сообщают родственникам плохие новости. — Спокойно. Спокойно, Надежда Николаевна. Это качественная, высокобюджетная галлюцинация. Сейчас приедет реанимация, тебя интубируют, и всё это исчезнет.