Несовершенные

7

Допросился, дождался! Выстрадал, вымолил...Его улыбка осветила пасмурное утро, и когда, доброе утро, папа, о, Инга, здравствуй, и что-то внутри засветилось, я чуть не пролил кофе (Костик не забрал ее еще), и остолбенел, и чашка в руках затряслась и, кажется, Инга дотронулась до моей руки, но это все было неважно...Он улыбнулся.

-Саша? - спросил я, не веря. Ничего больше и не спросил, не мог спросить, повторил его имя и глупо улыбнулся. Опять. - Саша?

Он пожал плечами, потягиваясь.

-Ну, чего? Че с тобой такое-то? - нахально, но как-то иначе. Какое-то веселье во взгляде, интонации. В движениях. В почти пружинистой походке. - Чудной ты. Инге рад? Без обид, история, сама понимаешь. - заакцентировал он.

-Ничего, Саша, - подключилась она. - день просто вчера был...безумный.

-Безумный, - повторил я, все так же глупо смотря то на него, то на нее.

-Ну, - сказал он. - ясно. О, кофеварка? Стырил чтоль? Есть чего ?

Я в бессилии кивнул. Я не мог поверить. Он улыбнулся — опять, весело посмотрел на нее, присвистнул. Волосы на голове длиннее обычного, уже не три-четыре миллиметра. Мешки под глазами не такие. Не так напряжен, как обычно. Но что-то было еще, чего я не заметил сразу, только потом мне сказала Инга.

-Саша, завтрак? Коля тут заказал всякого, - весело говорила она. Он весело и учтиво ее слушал. - Но из перечисленного я смогла только яичницу, будешь?

Он посмотрел и улыбнулся. Опять. Трижды за пять минут. Оказывается, его тонкие губы могут подниматься. Оказывается, у него нет верхнего клыка — и это странно, что я замечаю только сейчас, странно, что раньше он разговаривал, почти не раскрывая рот.

-С помидорами? - громко удивился он, подойдя к плите.

-И с зеленью!

-Буду, буду, а где хлеб, - засуетился мой сын. Я почти плакал. Инга встала как-то слишком резко и потянулась за тарелкой, и он тоже, и я восторженно следил, как они схватили одну и ту же и улыбались, боги, улыбались друг другу...

-Приятного, Саша, - прошептала она.

-Саша... - только и сказал я. - Кушай, сын. Кушай.

Я с любовью смотрел на него, пока он не поднялся, не поблагодарил, не ушел одеваться в школу. Он долго разучивался благодарить. Долго учился сжимать зубы в подобие линии. Он был иллюстрацией к роману Моравиа про молодежь и равнодушие — и стоило ему влюбится, как я увидел, что он вновь учится чему-то, о чем я уже и не мечтал. Эта легкость, с которой он ел...будто бы он ел впервые за долгое время. Этот взгляд — будто бы наконец видит, обрел зрение. Я услышал его смех — хрипловатый, грубый, отрывистый, но самый прекрасный. Как он обращался с Ингой...раньше она совсем не существовала для него, а теперь даже стала по-иному существовать и для меня. Это...поразительно, небывало. Этот пасмурный день освещен иным солнцем, тайным, ультрафиолетом которого я и не думал, что обожгусь. Я поцеловал ее в лоб по-другому, теперь все было как-то по-другому. Было утро четырнадцатого октября — и я забыл о всем том, что волновало меня прежде. Мне хотелось петь.

Я затянул песню, а Инга подхватила, так что повалил ее на пол я как-то иначе, чувственнее, влюбленнее, хотя никогда прежде не был в нее влюблен. На работу я опоздал — но там этого, кажется, никто не заметил.

***

-Гайсанов?! - спросила русичка бешено. - Руку опусти, нельзя, перемена только что была! Сиди и слушай!

Я еле улыбнулся, марку держу. Настроение — нечто. Вышка.

-Да я вообще-то это, - говорю. - ответить хочу, типа.

Молчание на весь класс. Присвистнул кто-то. Механизмы там, шестеренки у нее в голове крутятся, мир перевернуть — это целая машина работать должна. Зависает так смешно, брови ползут. Еще бы — за столько-то лет, чуть ли не впервые, а тут тяну, ухмыляюсь. Зубы скалю, говорю, мол, ответить. Да у нее такого никогда не было. Даже с мужиком каким — никогда. Все ж привыкшие — однокласснички, учителя, директор даже плюнул, поскорей бы вручить аттестат, да с концами. А пока пауза тянется и я пока не начал отвечать, смотрю на их лица, всех их. Так, кажется, начинаются революции — с маленького слова, с ответа у доски, которого никто не ждет. Даже не надеется начать ждать. Образование вещь такая — двойку в четверти не вывести никак, престиж, система наказаний РайОНО не позволит, штрафы, увольнения...Самых тупых и тех, кто это самое образование отрицает, тянут на элементарном. Вон, сколько раз было — и так ко мне, и эдак, а я все улыбаюсь. Вопросы так разнятся — то назови год падения Рима, то принятие православия. В конце концов называют сами год и умоляют повторить. Потом — кивнуть. После — хоть как прореагировать. И если я выполняю, то фух, идиот, тройка. Госстандарт. Уметь реагировать — госстандарт. Среднее полное — госстандарт. А теперь я — революционер, маленький торговец всячиной, захотевший большего, ну, ответить. Щеки раздуваются, челюсти все висят, Саня Гайсанов влюблен и отвечает по существу, вот он я какой, не смотря ни на что, но теперь вот смотря осмысленно. Куприна-то вашего еще в тринадцать всего почти, от безделья и потому, что бить пока было некого...

-Гранатовый, - под разрывающий треск стереотипов говорю. - браслет, значит. О любви, там, да и все. Но не так. Неправильно вы сказали. Дупля не отбиваете.

Она смотрит на меня с отупением. Я не знаю, что пульсирует у нее в голове. Не знаю, почему все молчат. Почему так смотрят. Я все еще ухмыляюсь, выплевывая слова, оперевшись об стол.

-Вы вот начали правильно вроде, Надежда Семеновна, - смотрю ей в глаза, но она отводит взгляд. - но все испортили. Природой своей. Урок разбазариваете. Тут же про другое совсем. Любовь Желткова. Всё. Рассказ неверно назван. Подан так, что вы вопросы свои берете, потому что спросить о важном боитесь. Че и говорить, - развожу руками. - шляпа все это.