Несовершенные

9

Я помню, чем это было — не спутать ни с чем, терминология, достойная введения новых понятий. Почему никто еще не выразил термином это глупое состояние, когда ты вваливаешься на семейный праздник, когда тебя там совсем никто не ждет? Когда кричат, мол, поздравляем, с ю-би-ле-ем, а тут внезапно ты в дверях, с плохеньким букетом и фразой:

-Ну здравствуй, мам.

Почему? Гости, салаты, дух праздника; ты. Застывшее выражение на лице родни (кого-то ты видишь второй раз в жизни), чей-то сдавленный шепот: «что он тут делает», поерзывание, дядя ковыряет вилкой холодную курицу и не глядит в глаза, а отец просто поднимается и смотрит своим оскалом; не хватает фразы о блудном сыне от кого-то из родственников совсем дальних, но не с библейским смыслом, с извращенным, не блуждающим, но блудящим. Когда не хватает никаких слов. Музыка играет, но веселье закончено, все уставились на тебя, ну а ты — на них. Молча глядите, думаете о своем. Ты — о том, ради чего тут появился с этим букетом, они — почему ты все еще находишь наглости появляться в этой квартире после того раза, после того, чего им не понять в силу своего скудоумия, своей забывчивости. Ты обводишь их глазами, чужак, обводишь, словно бы пытаясь оправдаться за то, что для тебя естественно. Не слушаешь шепот приличия: «как он посмел», не плачешь, возвращаешься глазами то к матери, то к глупо стоящему отцу, то к дяде, так глаза и не поднявшему. Дядя Сергей...не позавидуешь. Я смотрю на него дольше, чем следует; все смотрят то на меня, то на него.

-С днем... - тихо начинаю я. - с днем рождения, мама. Я пойду, наверное.

Вослед нарастает шепот. Я слышу, как кто-то вскакивает с места, звенят приборы, кажется, падает стопка. Мне не нужны глаза на затылке — я знаю, кто вскакивает с места, кто делает шаг или два, чтобы наброситься на меня и удавить своими руками; прости меня, дядя, я не знаю иной терминологии, не знаю, что значит быть «лишним», «неуместным» на этом празднике грусти. Не знаю твоей боли. Не знаю, каково это — быть семьей и остро ощущать два пустых стула, один рядом с моими родителями, другой — возле тебя, дядя Сергей; я не виноват, что я заигрался в любовь, и что мать Саши, глупая-глупая-глупая, вовек оградила нас с ней обоих от нашей общей семьи, к несчастью ли, к благу ли...

Этим бедна терминология — она не дает конкретного представления, и дело не в моей недоэрудированности, а в сути, которая обязана быть больше пятисловия, иметь больше трех значений понятия. Термин не дает боли знания, не пронизывает тебя — просто слово, не более. Иногда достаточно блеснуть одним словцом, ввернуть его, прослывешь за человека умного и разбирающегося; что же, мне не назвать того слова, связанного с тем днем. Или с тем, когда дверь хлопнула. С любым из моих дней.

Я помню — помню тот день, когда я осознал, что уже не будет возврата в этот институт семьи, не прошедший аккредитацию. Помню, как наскребал деньги на тот несчастный букет, оставленный в прихожей. Хотелось-то...совета спросить, сказать:

-Мама, я...не знаю, что мне с ним делать. Я не смогу, не сумею. Он постоянно кричит. Она не вернется, мама. Не вернется ни ко мне, ни к вам за стол. Помоги мне с ним...ему нужна забота, я не смогу, не сумею, мама...Мне нечем его пеленать, а молочная кухня выдает так мало; дай хотя бы немного денег, если не прощаешь. Я не прошу прощения — но ему будет хуже, не мне, не мне, ему, мама, он же твой...

И я осекался. Сложно принимать любовь в юности, куда как тяжелее пытаться дать ей определение в зрелости; все неявно, нечетко, попахивает бредом и лживостью. Сложно теперь говорить об этом, когда раньше любовью можно было оправдать все: я говорил, что я влюблен, когда ни одного здравого объяснения не находилось. Можно было внезапно начинать писать стихи и уходить на «промысел», можно было решиться разменять четыре квартиры на всего одну, которая тебе по вкусу. Можно было предать дело, которое обещано тебе тремя поколениями труда твоих предков. Рвать цветы из городских садов, ну а после — отсиживать ночь в соседней с проститутками камере за хулиганство и не делать им ни одного намека; влюблен, влюблен... Можно внезапно встретить ее на празднике вроде того, на котором я впервые был лишним и сказать:

-Я совсем тебя не помню. Я — Коля, помнишь меня?

Чтобы она улыбнулась и ответила:

-Совсем нет. Маленькой была, когда мы виделись в последний раз...

И оправдать любовью все, каждую глупость, каждое безумство. Впервые целовать ее в губы, пока ее родители должны спать в одной квартире с моими, когда она скажет, что ей нужно уезжать за тысячу километров от тебя, всегда хотела быть архитектором. Волноваться, прижимая ее к себе, удивиться, поняв, что ей тоже этого хочется. Внезапно понять: это неправильно, никто не должен узнать. Совсем никто.

-Я не расскажу никому. - шептала она ночью. Дядя Сергей искал ее всю ночь, моей пропажи в семье никто не заметил. Она целовала мою грудь и, смеясь, спрашивала. - А мы с тобой похожи?

И глаза моей мамы, слезные глаза, те глаза, что не хотят верить, но верят. Те руки, опустившиеся сами по себе, те, что не держали в роддоме Саню, не дарили ей цветов, не гладили мою непослушную сыновью голову. Ее дрожащие губы, сжатые губы, те, что выцедили однажды: «Ублюдок», и те, что никогда не покрывали поцелуями голову своего...

Кстати, никогда не думал, кем он ей приходится. Терминология исключает реальные сложности, те, в которые мы загоняем сами себя, люди проклятые... Что и говорить — мне он одновременно и сын, и племянник. А кто он ей — я не имею ни малейшего понятия. Терминология...подводит, как обычно. Хотя, наверное, внучатый племянник, или что-то вроде. Ненужный, лишний. Несовершенный. Это судьба, рок, эдипово-гайсановый комплекс...

Я помню это — потому что чувствую, что он должен знать, это и еще кое-что, мне стоит рассказать ему всю эту историю, полную откровений, что не принесет ему ничего, кроме боли. Я чувствую — он где-то там, на грани, балансирует между двумя ипостасями, он от чего-то мучается и я обязан открыть ему это, помочь, я — все же его отец, и Инга говорит, что она волнуется за него; хотя где Инга и где волнение, если уж быть до конца с собой честным? Придя поздно вечером домой, я посмотрел на его непроницаемое спящее лицо, и решил не будить. Просыпаюсь я обычно в шесть, но в пять сорок какой-то звук разбудил меня, вырвал из сна, который я не запомнил. Хлопнула дверь. Сашок ушел, так и не поговорили за эти дни, ни одним не обмолвились словом. Я просто обязан рассказать ему что-то...что он заслуживает от меня узнать. Пусть и это. Закалит ли это его? Не знаю; определенные выводы он для себя сделает точно.