Несовершенные

10

-Коль, - говорит Инга, зевая. Халат ее этот. Руки скрещенные, ежится, холодно ей. - ты чего не спишь? Ночь на улице уже. Проснулась, а тебя нет. Испугалась даже. Свет бы хоть включил...

-Жду, не видишь? Думаю сижу.

-Вижу. - говорит. - Коль, ну не мучай ты себя. Завтра на работу как-никак, не выспишься.

Отмахиваюсь от нее, в окно гляжу. Там ветер сильный, случайные листья дрожат, а некоторые отрываются.

-Да я недолго. Давай спи иди. Минут через пять приду.

Она кивает, но продолжает стоять. Прислонилась к дверному проему, смотрит, затылком чую. Ждет добрых слов – ну а у меня их нет для нее пока. Одни и те же, в категорию «добрых» не вхожие. Слова, сто раз говоренные. Слова... зачем-то нужные ей слова. Так и минута проходит, и другая: пачка на столе, полная пепельница, озноб мой, окно это, листья и фонарь, женщина в халате и проеме... Хоть картину пиши. И называй ее как-нибудь значительно, типа «Несовершенные». И обувь еще на пороге и босые следы чтобы на той картине. И дверь нараспашку, чтобы мысли мои смог зритель угадать да почувствовать, да присвистнуть, мол, искусство...

Глупо же, правда, и обычно, что ли, типично. Три человека в квартире — и у каждого своя правда, свои желания, свои несчастья. Хотя вроде бы «семья», все на всех делить должны, помогать, общий бюджет, цели, очаг в конце концов... а у нас из согревающего только зажигалка моя, плита газовая, еле работающие батареи да колючие свитера. Может, где-то завалялось полбутылки. Внутреннего огня нет — хотя нет, есть, да не тот, что нужен; день, друг на друга похожий, ночь, раз от раза длиннее, морщины, секунда от секунды глубже и все в этом духе. Общего нет, а частного — хоть отбавляй. И нет совсем никакого знания, что же мне, как самому взрослому, делать-то дальше...

-Изводишь себя понапрасну. Придет...

-Придет, - говорю. - куда же денется. Да я не только поэтому жду. Просто поговорить хочу с ним. Загулялся он. А мне поговорить нужно.

Глаза ее светятся — чувствую спиной.

-Про свадьбу и нового ребенка? Да, Коль? Да?

Губы невольно в улыбке ползут; глупая, глупая Инга...

-И про это тоже. Иди спать, пожалуйста. Я недолго.

Она подлетает ко мне, разворачивает руками голову мою, прижимается. Поцелуй соленый — слезы лила. Все лицо соленое — возраст, или желание у нее такое, а может мажет его чем, хрен разберет; должна бы шептать Инга, да благодарить, но молчит она, молчит и жмется. В позе стоит неудобной, спина изгибом перекошена, а ей нипочем, жмется. В этот самый момент-то у меня и ёкает что-то внутри, думается о вещах светлых и нетипичных, но лишь малость — никем не замеченное мгновение.

-Ну Инга, - говорю. - ну иди, ну правда. Я чуть-чуть еще.

Смотрит на меня, немой словно стала. Сдаюсь, сам не знаю почему.

-Пять минут. Засекай...

И вновь — окно, пепельница, дрожащие листы, этот ветер. Много всего, и так сразу. Все это, все это... закономерно, что ли. Как некий подитог, как развилка: я и Сашок, наша с ним история, я и Инга, наша с ней история, а вот зачем это все — неясно. Понятно, что было тому причиной, в принципе, думая трезво, все следует одно от другого. Мать бросает сына, отец не справляется, сын вырастает не таким, отец сам себя доводит. Или же отец ищет утешения у других женщин, пьет, ну и однажды у него появляется кто-то как раз для его жизни и возраста, такой же одинокий, такой же забитый, так же хотящий любви и ласки, и даже семьи, настоящей, настоящей. И это не сказать, что бы противоречие страшное — вовсе нет. Не противоречие, законное продолжение решений, принимаемых на протяжении дней, лет, десятилетий... когда жмешь плечами и уходишь в запой, наплевав на сына. Когда учишь его читать, чтобы можно было им не заниматься. Когда изредка проявляешь к нему интерес, когда в тебе просыпается что-то, кроме как ненависти... Когда не думаешь о двери и о правде, о которой лучше совсем никогда не думать, особенно глядя в зеркало. Спрашивая у своего отражения: «Ради чего ты, Коля, живешь?». Когда вспоминаешь, когда это выплывает из забытья, дрожишь и подолгу плачешь — глядя на него, спящего, и еле слышно говоря по десять раз кряду:

-Он же мой сын. Мой сын. Боги, он мой сын. Саша, Сашенька, сынок...мой сын. Мой! Мой! Сашок, сука, мой...

Костик повторять любит:

-Ты, Колян, какую тему не поднимешь, все одно. Тьфу! По работе начнем — за сына кончим. За будущее начнем — опять за сына твоего. За баб, казалось бы, и тут ты опять про своего. Как заведенный. Все одно. Ты, Коля, как будто мучаешься за чего-то. Не гундось. А то я как про дочек начну — затыкать устанешь!.. Сын да сын. Папка-герой, поглядите, бляха, на героя обоссанного...

Прав, в общем Костик — нет у меня больше тем, все одно да об одном. Старость, наверное. Ему, например, проще вообще о дочках ни слова не говорить — одна-то с чеченцами якшается, другая забитая, мальчики не смотрят, разброс такой; не порассказываешь особо. Но дай только внука Костику хорошего, хрен заткнешь его, думаю; но это не скоро будет, как мне кажется. А у меня — вот. Боец и чтец, хоть второе и с неохотой, по настроению. Девочек скоро окучивать будет, как папке и не снилось. Цель у него обязательно появится... да и вообще все будет, в общем-то, хорошо. У моего-то сына, у моего-то мальчика...

Чувствую ли я вину? Чувствую, за многие вещи. У меня дни из этого и состоят: прошлое да вина за это самое прошлое, да еще на ужин чего придумать, а как уволят — то легкий запой, игривый, тяжелый изнутри, но забавный внешне. Немного гордости. Желание женщин — любых, старики этим самым желанием уже не так дорожат, как молодые, я даже им пренебрегать люблю. Чего еще? Как-то развиваться уже не хочется; перебила дверь это желание. Работа — есть и есть, чего в небесные сферы метаться. Маленькая жизнь, да человеком я стал донельзя маленьким... хотя раньше-то ого-го: мир, думал, переверну, и его мать точкой опоры считал.