Неспящие в Пупырышкино

Глава 1 В которой я всё ещё не замужем, зато с перспективой

Меня зовут Любава Бешеная, и, если хоть одна живая душа ляпнет, что я бешеная в медицинском смысле, я с превеликим удовольствием и педагогическим тактом объясню разницу между клиническим диагнозом и состоянием «в меру взбалмошной женщины с тяжелой судьбой». Фамилия эта мне досталась по наследству от прабабки Агриппины. Та, говорят, в молодости отличалась нравом крутым и на расправу скорым: одного назойливого боярина довела до белого каления исключительно силой сарказма и одной чугунной сковородкой. Боярин потом три года заикался, при виде сковороды падал в обморок, а слово «женщина» вызывало у него нервный тик левого глаза. С тех пор и повелось: Бешеные мы. И гордимся этим.

Касательно внешности — тут, конечно, у каждого свой идеал, но, когда боги лепили меня, они явно использовали глину из сточной канавы, да еще и в полной темноте. Если кто-то скажет, что я писаная красавица, тот либо слепой от рождения, либо в стельку пьян, либо ему от меня что-то очень нужно. Волосы у меня цвета прошлогодней соломы, которую забыли убрать с поля и её три дня поливало осенним дождем. Торчат они во все стороны, и расческа в них ломается. Нос — картошкой, крепкой такой, деревенской. А глаза зелёные, с хищным прищуром, точь-в-точь как у помойной кошки, которая только что сожрала твоего любимого хомяка, вытерла усы о занавеску и теперь делает вид, что она тут вообще не при делах.

Фигура, врать не буду, имеется. Местами даже выдающаяся. Куда ж без неё девице в самом соку? Но я это богатство стратегически прячу под безразмерной мужской рубахой и жестким кожаным корсетом. Во-первых, так теплее, а во-вторых, попробуйте сами побегать по буеракам и болотам в кринолинах — через пять минут либо подолом за корягу зацепишься, либо комары все стратегически важные места искусают. Ростом я метр семьдесят два без каблуков — каланча по местным меркам. Это, между прочим, выше доброй половины наших деревенских мужиков, что их дико бесит и заставляет в моем присутствии втягивать животы и вставать на цыпочки.

Живу я в селе Пупырышкино. Расположено оно на самом краю Лешачьей Плеши. Это такое гиблое место, где компас сходит с ума, и даже вороны летают исключительно по кругу и, судя по карканью, грязно матерятся. Дом у меня маленький, покосившийся, доставшийся от той самой прабабки. Печка дымит, половицы скрипят, зато крыша в этом году не течёт, и это я считаю своей личной победой.

Специальность у меня востребованная — ведьма средней паршивости, дипломированная, между прочим (диплом, правда, мыши погрызли, но печать видна). Варю зелья, снимаю порчу (и навожу, если оплата достойная), ставлю защиту от мелкой нежити. Бизнес, скажем так, сезонный и нестабильный: летом народ больше болеет животом от немытых зеленых яблок, зимой — от беспросветной тоски и паленой водки.

И вот сижу я нынче утром, никого не трогаю, пью травяной сбор — ромашка с мятой, потому что на заморский кофе денег нет и не предвидится. За окном серо, дождь крапает. И тут в дверь начинают долбить так, будто там сам Кощей решил лично карточный долг вернуть вместе с процентами.

Я лениво потянулась, хрустнула позвонками и пошла открывать. На пороге стоял наш староста Трофимыч. Вид у него был такой, словно он пробежал марафон, а на финише его встретили черти. Красный, как помидор в собственном соку, шапку в руках мнет, а на лице застыло выражение «сейчас попрошу невозможного, и меня пошлют».

— Любава Светозаровна, свет очей моих, голубушка, выручай! — запричитал он с порога, пытаясь просочиться в сени. — Беда у нас! У внучки моей, у Настеньки, лихорадка кровавая приключилась. Лекарь городской приезжал, руками развел, сказал — один только «кровавик-трилистник» спасёт. А он, зараза редкая, токмо на могилах древних упырей растёт, да и то не на всех!

Я демонстративно и печально вздохнула, прислонившись к косяку.

— Трофимыч, имей совесть. Ты ж меня вчера за три кочана капусты с твоего огорода чуть вилами не проткнул. Кричал: «Ведьма, воровка, под суд отдам!». А сегодня уже «голубушка» и «свет очей»? Быстро же у тебя политический вектор меняется.

Староста покраснел ещё гуще, почти до фиолетового оттенка.

— Так-то капуста казённая была! Для отчётности! А тут внучка! Родная кровь! Любава, не губи!

— Ладно, — смилостивилась я, понимая, что всё равно пойду. Девушку жалко, да и скучно мне дома сидеть. — Пять серебряных монет вперёд, на расходные материалы, и три после выполнения заказа. И без нытья про неурожай и тяжелые времена.

— Десять после! — неожиданно заорал он, брызгая слюной. — Десять дам! Только принеси траву, Любавушка!

- Договорились.

Я хлопнула дверью перед его носом и пошла собираться. Дело предстояло грязное, опасное и мокрое. В моей походной сумке — старой, драной, но с любовно вышитой надписью «Не воровать, падлы» — временно проживает мой домовой Пых. Существо он маленькое, лохматое, похожее на клубок пыли с глазами, и вечно всем недовольное. Когда я его туда поселила (а поселила я его насильно, сроком на месяц, в качестве наказания за то, что он у меня всю сметану сожрал и кота попытался подставить), он первые три дня орал, что это нарушение Жилищного кодекса нежити. Потом привык, обжился. Теперь орёт просто по привычке, для поддержания тонуса.

Как только я взяла сумку, она тут же зашевелилась и заворчала:

— Опять в лес? Ты в окно смотрела? Там холодно! Там сыро! У меня ревматизм разыграется! И комары там размером с воробья! И упыри! А вдруг они тебя сожрут? Кто мне тогда сметану покупать будет? Ты об этом подумала, эгоистка?

— Пых, заткнись, — ласково попросила я, проверяя наличие осиновых кольев во внутреннем кармане. — Я иду за кровавиком, а не на романтическое свидание с упырём.

— Ага, щас! — донеслось из недр сумки глухое бурчание. — Знаем мы эти ваши девичьи «за кровавиком». Вернёшься с клыками, бледная и с мужем-нежитью! А мне потом с ним на одной печи жить? Нет уж, увольте!

Я застегнула молнию на сумке, оставив маленькую щель для воздуха, чтоб не задохнулся, зараза, и вышла из дома.