Нет смысла умолять: Цена искупления

Глава 1

Ротвейлер видел её ненависть. Она обжигала его изнутри. Он видел, как она не хочет его ребёнка. Он знал, что она смотрит на него, как на чудовище, как на воплощение зла. Но он не мог иначе. Привязать её к себе, сделать своей, зачать с ней этого ребёнка стало его одержимостью. Не только местью за смерть брата, но и… чем-то большим. Он хотел её. Хотел не только тело, но и душу. Он хотел, чтобы она смотрела на него с любовью, а не с ненавистью.

И сейчас… видя её ненависть, его сердце ушло в пятки… Он, привыкший к власти и повиновению, вдруг ощутил, как внутри него что-то ломается. Он понимал, что завоевать сердце Дианы будет не просто, особенно после всего, что он с ней сделал. Но он не думал никогда, что ему самому от этого станет так… больно? Давно ли он чувствовал душевную боль? Он - наркобарон, безжалостный убийца, по чьей вине погибли сотни людей, вдруг… захотел любви от дочери врага. Он сам себя не узнавал, но это было так, горькой правдой. И эта правда разрывала его изнутри. Он понимал, что заставил её страдать, и это знание было невыносимым. Но он не мог отступить. Он уже слишком далеко зашёл. Он должен был добиться своего, чего бы ему это ни стоило. Даже если это будет стоить ему его собственной души.

Диана дрожала. Он видел, как мелко вздрагивают её плечи, как отвращение искажает её лицо. Её взгляд был прикован к тестам с двумя полосками, которые он держал в руках, словно трофей. Губы её подрагивали, пытаясь вымолвить хоть слово. Она была бледна, как полотно, и выглядела такой хрупкой, что Ротвейлеру на мгновение захотелось защитить её от всего мира, даже от самого себя. Но он быстро отбросил эту мысль. Защищать? После всего, что он с ней сделал? Это было смешно.

Он смотрел на неё в ответ, стараясь скрыть свои истинные чувства за маской непроницаемости. Он не хотел, чтобы она увидела его слабость, его зависимость от неё, его маниакальную одержимость ею, хотя и понимал, что она и так об этом догадывается. Он чувствовал, как её ненависть проникает в него ледяными иглами. Он хотел, чтобы она боялась его, уважала, любила, в конце концов, но не ненавидела. Но он понимал, что любовь и ненависть - это две стороны одной медали. И он выбрал ненависть. Или она выбрала её для него?

Диана наконец пришла в себя и тихо прошептала, словно боясь нарушить тишину:

— Может… это какая-то ошибка, и я… не беременна?

Взгляд его помрачнел. Внутри него поднялась волна ярости, смешанная со страхом. Он хотел, отчаянно хотел её беременности. Он поклялся, что она будет только его, и теперь… она будет носить его ребёнка. Его кровь. Его продолжение. Это было его правом, его долгом, его местью.

— Диана, — его голос был хриплым и напряжённым, — ты беременна, от меня. В тебе будет расти мой ребёнок, мой, Диана… это… подтверждено.

Диана отчаянно замотала головой, пытаясь отгородиться от его слов. В её глазах, полных отчаяния, заблестели слёзы, обжигая кожу. Она смотрела на Ротвейлера, на этого человека, превратившего её жизнь в кошмар, и прошептала, с трудом разлепляя пересохшие губы:

— Отпусти меня… пожалуйста…

Слова давались ей с огромным трудом, словно каждое из них вырывалось из самой глубины измученной души.

— Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь… Ты же знаешь, что я не Карина, а твоего врага… этого политика… что убил твоего брата… я даже не знаю! — Голос Дианы сорвался на всхлип, а по щекам потекли дорожки слез. — И ты знаешь это… Хватит мстить… прошу… просто отпусти, зачем я тебе?

С каждым словом в её голосе звучало всё больше мольбы, надежды, смешанной с безысходностью. Она готова была на всё, лишь бы вырваться из этой золотой клетки, где её держали в заложниках ненависти и одержимости.

Ротвейлер снова помрачнел. Его взгляд стал жёстче, непроницаемее. Как он мог её отпустить… если он отчаянно нуждался в ней? Да, он схватил не ту дочь, ошибся с местью, но он… привязался. Это чувство, незнакомое и пугающее, проросло в его сердце, как сорняк, пустив глубокие корни. Как он может отпустить Диану и своего ребёнка? Да это просто невозможно… Он никогда не отпустит свою женщину, тем более, он уже заявил на неё свои права, и не собирался останавливаться, нет. Если он её отпустит… то единственный луч света покинет эти стены и его душу. Может… это было слишком эгоистично… но он нуждался в ней… отчаянно нуждался.

Он молчал, собираясь с мыслями, пытаясь унять бурю, разыгравшуюся внутри. Он боролся с самим собой, с теми демонами, которые терзали его душу.

Наконец, он ответил, его голос был низким и хриплым, полным какой-то неприкрытой, болезненной искренности:

— Я не могу тебя отпустить, никогда…

Диана вздрогнула от его слов, как от удара.

— Я хочу, чтобы ты всегда была со мной… И дело не в мести, я просто хочу, чтобы ты была моей женщиной, чтобы ты была со мной… всю жизнь.

В его словах слышалась отчаянная мольба, почти умоляющий тон. Он, привыкший к повиновению и власти, сейчас словно просил её о милости. Он открывал перед ней частичку своей души, показывая ту бездну, которая зияла внутри него, и в которой он отчаянно нуждался в её свете. Но было ли это любовью, или же просто маниакальной одержимостью, желанием обладать тем, что ему не принадлежало? Он и сам не знал, и знать сейчас не хотел.

Волна ярости захлестнула Диану, не оставляя места ничему, кроме жгучей, всепоглощающей ненависти. Она ненавидела его каждой клеточкой своего тела, каждой мыслью, за то, что он сотворил с ней, за то, что отнял её свободу, за то, что заставил вынашивать его ребёнка - живое напоминание о его жестокости и её собственном бессилии. Эта беременность - не победа, а клеймо, выжженное на её душе, вечный укор.