Неудача + некромантия = любовь

Прыжок веры

Маленькое тельце на мой голове оцепенело. Наблюдая за десятками людей из своего магазина, я видела, как они идут на первые свидания, как они ссорятся, как мирятся, и всегда это сопровождалось всплеском эмоций. Мышонок-Рэйвен же молчал, но я угадывала его вопрос: «Так быстро?». Он ведь умер совсем недавно.

Мой взгляд упал на скромную вазочку, украшающую наш столик. В ней стоял один-единственный белый цветок.

— Какие у Пенелопы любимые цветы? — спросила я.

— Жёлтые... жёлтые хризантемы.

Я коснулась пальцем стебля в вазочке и представила себе пышный букет. Одинокий цветок размножился, превратившись в несколько пушистых соцветий, которые, к сожалению, остались ослепительно белыми

— Чёрт. Заклятья на смену цвета никогда не получались, — колыхнувшееся в бокале вино навело меня на мысль. Окунув кончики пальцев в багряную жидкость, я провела ими по белым лепесткам, и цвет с моих пальцев послушно перетёк на хризантемы. — Не жёлтые, но тоже неплохо.

Я поднялась со стула, сжимая в руке самодельный букет, и направилась к сцене, где сияющая Пенелопа принимала поздравления.

— Простите, — вежливо сказала я, подходя к ней. — Ваше выступление было восхитительным. Поздравляю с помолвкой. Примите этот скромный подарок.

Я протянула ей цветы и, как только Пенелопа наклонилась ко мне, сверкнула глазами, приказывая:

— Одолжи мне пару волос из твоей косы.

Для любого другого человека в зале жест остался бы незамеченным. Пенелопа стояла в таком положении, будто бы я что-то шептала ей на ухо, и никто не видел, насколько пустыми стали её глаза, и насколько послушной она была прямо сейчас. Без каких-либо вопросов новоиспечённая невеста выдернула два волоска и протянула их мне:

— Конечно... держите.

Когда я вернулась за столик, Рэйвен подал голос:

— Зачем ты это сделала?

— Потому что ты заслуживаешь получить ответы на свои вопросы, — я сложила волоски в свой платочек, который таскала завязанным на шее, и поспешила на улицу.

Мне понадобилось достаточно много времени, чтобы найти уединённое место. Толпа сновала туда-сюда, в подворотнях тискались молодые парочки, около домов ворчали недовольные старухи, где-то разрывал глотку голодный младенец. Мне нужно было место, где нас не потревожила бы ни одна живая душа. Сначала я думала остановиться около мусорных баков, в тёмном тупике, но и там несколько бездомных нарушили моё личное пространство. Самым лучшим вариантом оказалось скрыться в недостроенном здании, отгороженным от подростков, любящих испачкать голые стены граффити.

Посадив мышку-Рэйвена на бетонный выступ рядом с собой, я наколдовала маленький огонёк, синее пламя которого не давало тепла, и, приняв свой прежний облик, обратилась к силам сестёр.

— Почему именно волосы? — поинтересовался Рэйвен, наблюдая, как я разворачиваю платок с двумя золотистыми прядями.

— Потому что эмоции, особенно сильные, оставляют на них след. Они хранят всё, что переживает их владелец.

Я протянула руки над пламенем, позволив дымке моей магии смешаться с сиянием волос Пенелопы. Костёр вздыбился, и вскоре я смогла разглядеть в нём первые очертания прошлого.

Был промозглый осенний вечер. Пенелопа выскочила из холла музыкального колледжа, сжимая в руках папку с нотами, не удосужившись вытереть слёзы, стекающие ручьями по её щекам. Горе настолько поглотило её, что она не увидела Рэйвена, который, оглядываясь на кого-то через плечо, буквально налетел на неё. Папка выпала и листы с нотами разлетелись по мокрому асфальту.

— О, чёрт! Простите тысячу раз! — тут же затараторил Рэйвен, собирая листы и смахивая грязь рукавом куртки. Пенелопа торопливо вытирала лицо, отворачивалась, но он уже заметил её состоянии. — Эй, вы в порядке?

— Всё хорошо, — прошептала она, пытаясь забрать ноты.

— Не похоже на «всё хорошо», — ответил он, не отдавая папку. — Позвольте хоть как-то загладить вину. Хотите кофе? Может, горячий шоколад?

Она хотела отказаться, я слышала её мысли, но зачем-то согласилась. Чуть позже, сидя в кофейне, она выложила Рэйвену всё, что мучило её душу. Она рассказала, что только что поругалась с Бобби, гитаристом из их группы, и о том, что их отношения уже несколько лет находятся в подвешенном состоянии, и о том, что он в очередной раз ей заявил, мол, его творчество «задыхается» рядом с ней, и что Пенелопа «слишком его отвлекает».

— Я знаю, что он просто боится, — сказала она, допивая свой горячий шоколад. — Боится серьёзных отношений. Боится ответственности. А я вечно жду, на что-то надеюсь, и, в итоге, всегда остаюсь одна с разбитым сердцем.

С этого всё и началось.

Рэйвен стал её самым близким другом, плечом, в которое она могла поплакать.

После каждой ссоры с Бобби она искала его общество, и он водил её в кино, заваливался с пиццей к ней домой смотреть дурацкие комедии, гулял с ней по вечернему городу, когда ей было грустно. Он стал идеальным лекарством от её одиночества. Добрым, внимательным, и безумно влюблённым в неё с того самого первого дня.

Пенелопа искренне старалась его полюбить. Улыбалась его шуткам, позволяла держать себя за руку, даже целовалась с ним, вот только, закрывая глаза, представляла совсем другого парня. А потом, бедняжка, ревела в подушку и корила, чувствуя себя ужасной обманщицей.

На день рождения Рэйвен подарил ей огромного плюшевого мишку, о котором она так мечтала, но она не сводила глаз с пустого стула, за которым должен был сидеть Бобби. А когда они прогуливались по парку, Рэйвен, сияя, говорил про их общее будущее, пока она смотрела вдаль и думала о человеке, которого по-настоящему любила, но который вечно причинял ей боль. Она не могла сказать: «Рэйвен, уйди. Я не люблю тебя». Не могла позволить себе увидеть, как гаснет свет в его преданных глазах. Она ценила его как самого верного и доброго друга, который у неё когда-либо был. Но не любила. Никогда не любила так, как он того заслуживал.