Неудача + некромантия = любовь

Сначала я краду воспоминания твоей матери, а потом ты крадёшь мой первый поцелуй?!

Она смотрела на его шею, быстро мотая своей головой и не веря своим глазам.

— Нет! Не может быть!..

Она сделал шаг назад, споткнулась о порог, и упала на пол, спиной приоткрывая дверь в спальню.

— Это сон? Я опять сплю? Рэйвен? — встав на четвереньки, она подползла к нему немного ближе, а потом закричала: — Нет! Ты не можешь быть здесь! Я похоронила тебя! Я сама выбирала тебе гроб!

Она схватилась за голову, впиваясь пальцами в виски, наверняка, намереваясь вправить себе мозги, а потом начала кулаками бить себя по ней:

— Я видела твой труп! Я бросала на тебя горсть земли! Ты должен быть в земле! Холодный! Мёртвый!

Рэйвен рванул к ней с просьбой прекратить наносить себе увечья, но она оттолкнула его и попятилась назад, глядя на сына с таким безумием, что даже мне стало страшно. Она металась между инстинктом матери, рвущейся к своему дитя, и инстинктом живого существа, осознающим присутствие ходячего мертвеца.

— Кровь... — прошептала она, поднося руку к своей шее. — Тогда... тогда было так много крови... Они сказали... горло... — Она зажмурилась, содрогнувшись от воспоминания. — УЙДИ!

Я сразу же вспомнила свою маму и подумала, как бы она себя чувствовала, произойди подобное с ней. Ужасная картина. Я понимала маму Рэйвена, понимала бедную женщину, которая не подозревала о существовании нечисти. Конечно же, она не прогоняла своё дитя, она умоляла исчезнуть мертвеца, потому что её психика была на грани. Сложив пальцы, она принялась креститься, нашёптывать обрывки молитв, заклинаний, детских стишков, в общем, всё подряд, лишь бы защитить себя от кошмара, ставшего явью:

— Отче наш... иже еси на небесех... нет, нет... святой Михаил... защити... это не он, не может быть... Господи, помилуй, прошу...

Она смотрела на Рэйвена сквозь поток слёз, не веря, что после смерти не наступает конец.

— Богита, — тихо обратился он ко мне, — что нам делать? Она сойдёт с ума или умрёт прямо здесь.

А что я могла сделать, глядя на женщину, которая разрывалась между желанием обнять своего ребёнка и ужасом перед тем, во что он превратился? Хотя…

— Я могу забрать её боль. Но мне придётся проникнуть в её разум, исказить воспоминания.

— Нет! — закричала она, услышав мои слова, и прижалась к стене. — Не смей! Я не отдам память о своём сыне!

— Мама, — Рэйвен сделал осторожный шаг к ней, и присел на колени. Я видела, что он хотел притронуться к ней, но отдёрнул себя. — Посмотри на меня. Ты хочешь жить с воспоминанием о том, кем я стал? Хочешь, чтобы я приходил к тебе в кошмарах и сводил с ума? Я не смогу обрести покой, зная, что ты так убиваешься по мне!

Давясь слезами, она вновь замотала головой:

— Я не хочу забывать тебя…

Как же больно видеть мать, потерявшее своё дитя. Даже чужую.

— Вы не забудете, — тихо сказала я, подходя ближе. Мои пальцы сами по себе сжались, готовясь к работе. — Вы будете помнить счастливого сына. Будете помнить, как он уехал далеко, по работе. Будете ждать его писем, но не будете их получать. Вам будет немного грустно, но вскоре вы примете тот факт, что ваш мальчик повзрослел и у него просто не осталось на вас времени.

Она смотрела на меня, и сквозь пелену слёз в её глазах читалось последнее сопротивление, отчаянная попытка ухватиться за свою агонию, как за последнюю нить, связывающую её с сыном.

— А... а другие? Его отец... брат...

— С ними… — я поморщилась и вздохнула, осознавая всю тяжесть своего обещания, которое намеревалась дать. — Я разберусь позже, когда у меня будет больше сил. Сейчас же позвольте помочь вам, пожалуйста.

Я посмотрела на Рэйвена, взгляд которого был прикован к лицу матери. Он прощался. Прощался с ней по-настоящему, чтобы дать ей шанс жить дальше.

Согласие, которое его мама дала, не было словесным. Это был всего лишь крошечный кивок, за которым последовало полное расслабление её измождённого тела. Она закрыла глаза, отдаваясь на милость неведомой силы, потому что собственная реальность стала для неё невыносимой.

— Как ты это сделаешь? — вполголоса, чтобы не спугнуть наступившее затишье, спросил Рэйвен. — Ты сказала, что пуста.

— Мои силы иссякли, — подтвердила я, опускаясь перед его мамой на колени. — Но не силы сестёр.

Не знаю, как вы, а я считаю себя монстром, который намеревается разворошить чужие мозги. В очередной раз. Мне плевать, что это из благих побуждений. Это ужасно! Как много из вас хотели бы, чтобы кто-то проник в голову и посмел отобрать воспоминания о любимых?

Если вы хотите знать, что было дальше, так вот.

Я приложила ладони к её мокрым щекам, закрыла глаза и полезла внутрь себя, в свою тёмную дыру, где я всегда связываюсь с Морвен, Элодией и Десперой. Знаете, как это выглядит? Это дно. Дно бесконечного колодца, куда я однажды добровольно прыгнула, и где мы теперь всегда встречаемся. Там жуть как воняет сырой землёй и стоячей водой, знаете, так пахнет, когда что-то очень давно сгнило. И небо из колодца всегда одно и тоже, грязно-багровое, как синяк! Будто солнце однажды закатилось и больше не собирается вставать. И вокруг голое поле с чёртовым колодцем, из которого я достаю своих «сестричек».

В мою голову полезли воспоминания мамы Рэйвена.

Вот он бежит, совсем малыш, а она, такая молодая, хватает его и кружит, а он хохочет, заливается звонким смехом, и я даже чувствую, как его кудрявые волоски щекочут моё лицо, когда я, то есть нет, его мама, прижимает его к себе. А вот он уже подрос, сидит за кухонным столом, весь в себя, что-то чертит в тетрадке, злой такой. Она ставит перед ним ромашковый чай, и гладит его по голове. А потом он уже взрослый лоб, всё за тем же столом, но теперь показывает ей чертежи своего сада и говорит: «Вот, мам, посмотри, тут сосны будут, высокие-высокие, а под ними цветы, видимо-невидимо!» И у неё на лице такая улыбка, что аж тошно становиться, честное слово. Мне не понять такой любви между смертными.