Неведомые сказки

Коня потеряешь

— Я всегда подозревал, что ты смерти моей хочешь, — бурчал конь, с опаской обходя еле заметный в сумерках пенёк. — Другие богатыри живота своего не жалеют, чтоб только их верному боевому товарищу ничего не угрожало, а ты... Неблагодарный. Ишь, расселся на моей старой больной спине своей толстой...

— Ой, да перестань, — не выдержал Добрыня. — Я на разные дурацкие надписи на камнях внимания не обращаю. Пусть только кто тебя попробует тронуть — я ему из того камня быстро надгробие сделаю.

— Ага, так я и поверил, пфф, — издевательски всхрапнул конь. — Коли ты такой смелый — что ж со своей смертью повстречаться не захотел, к моей попёрся? Коне-е-ечно, меня, сиротинушку бедного-несчастного, пожилого-престарелого, на заклание отвести гораздо легче, да-а-а...

— Просто эта дорога быстрей всего к городу приведёт, — еле сдерживаясь, объяснил Добрыня.

— И до городских ворот одни лишь косточки мои доберутся, и то не своим ходом, а в вонючей перемётной суме, — обличающим тоном продолжил конь. — А то и сами кости неведомым убивцам оставишь. Холодец, небось, все любят, будет чем откупиться от разбойников...

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! — возмутился Добрыня. — Когда это я друзей бросал на поругание?

— Ну, всё в жизни бывает в первый раз, — философски заметил конь. — Поначалу коварные мысли зарождаются где-то глубоко-глубоко, затем начинают всплывать, а потом, вот как сейчас, видишь на камне надпись, и сразу — клац!..

— Хватит! — завопил Добрыня, хватаясь за голову. — Ты мне уже всю душу вымотал! Вон окна постоялого двора впереди горят, я любых денег не пожалею, а тебя за самыми крепкими дверями укрою, и двери на замок запру. И на засов. И ещё бревном подопру, чтобы никто к тебе не подобрался. А главное — чтобы твоих причитаний не было слышно!

Конь понурился, горько покачал головой и, тяжело переставляя ноги, направился к избушке.

Та действительно оказалась срубленной на совесть: толстые обомшелые брёвна удержали бы любого недруга. Вот только хозяев в ней не оказалось. На старой утвари, разбросанной по полу, лежал слой пыли, зев холодной печи был затянут паутиной. Обшарив все закутки дома, Добрыня перенёс поиски во двор, однако ничего подозрительного не нашёл. Разве что земля во дворе была изрыта копытами так, будто там неделю гарцевал целый отряд татар, да ещё замок, запирающий дверь сеновала, был сорван вместе с петлями, и заготовленное на зиму сено было изрядно подъедено какой-то голодной скотиной.

На улице окончательно стемнело. Отчаявшись разведать, что случилось с хозяевами постоялого двора, Добрыня всё-таки решил заночевать в избе. Дабы избегнуть многочисленных жалоб и стенаний, коня он завёл в сенцы и запер наружные двери на щеколду, а сам умостился на лавке у печи.

Спалось богатырю плохо, всю ночь за стенами избы что-то храпело, стучало и ломало ветки. Один раз Добрыне даже показалось, что скрипнула дверь; он прислушался сквозь сон, но ничего опасного не почуял и опять заснул.

Проснувшись утром, Добрыня сел на лавке и прислушался. Из сеней не было слышно ни звука. Он осторожно надел сапоги, подкрался на цыпочках к выходу и выглянул из-за косяка.

Коня на месте не было. Студёный утренний ветерок свободно проскальзывал через приоткрытую дверь и носился по пустым сеням.

В мыслях богатыря проскользнуло непристойное слово, обозначающее конец всему. "А ведь чуял, чуял, бедняга, свою гибель скорую, — с раскаянием подумал Добрыня. — А я, дурень, ему не верил, и зря. У нас пером напишут — и то топором не вырубишь, а коли на камне высечено... Э-эх..."

Богатырь в сердцах ударил кулаком по стене. Бревно глухо ухнуло, но устояло.

"Да что ж я тут стою?! — вдруг опомнился он. — А вдруг жив ещё друг сердешный, вдруг недоеденный куда-то мчится из последних сил, а за ним враги несутся, доесть хотят поскорее?"

Добрыня выскочил из дверей, сгоряча пробежал пару шагов и остановился. Перед ним стояло с дюжину дебелых жеребцов, и их мрачный вид не предвещал противнику ничего хорошего.

В голове у богатыря опять мелькнуло то же срамное слово; он безотчётно отступил назад и упёрся спиной в стену дома. Жеребцы рассредоточились полукругом, а из-за их спин неторопливо вышли двое: здоровый серый жеребец-иноходец и конь Добрыни.

— Ты живой! — обрадовался богатырь и бросился к старому другу, но жеребцы угрожающе вскинулись и подались вперёд, заставив Добрыню опять отскочить к избе. Добрынин конь потупился и опустил голову.

— Камвады! — обратился к слушателям серый конь; выговор у него был необычный, иноземный. — Певед вами ещё одно подлое создание, угнетавшее испокон веков пведставителей нашего славного вода гуигнгнмов!

Жеребцы уставились на Добрыню налитыми кровью глазами.

— Этот позовный йеху много лет гнёл... гнетил... — конь замялся, но почти сразу же нашёлся, — угнетал свевху задницей нашего нового двуга!

— Да чо там говорить! Бей его! — воскликнул какой-то рябой жеребчик и поспешно спрятался за спины приятелей.

— Вот! — гордо выпрямил шею серый. — Вот глас навода! Во имя священной эмансипации гуигнгнмов я пведоставляю вам возможность вазделаться с негодяем и доказать на деле вевность нашим идеям!

Он отступил в сторону и повернулся, собираясь удалиться.