Неверный муж. Его вторая семья

Глава 5

Домой я еду в максимально потрепанном состоянии.

Злость и обида, которые плещутся внутри раскаленным свинцом, так и не утихают.

Напротив, во время работы я успела еще много раз переварить происходящее и разозлиться только сильнее.

Такси тащится по пробкам предательски медленно, и мне хочется выть, хочется пнуть водительское кресло, заорать, чтобы он жал на газ, но я сижу смирно, вцепившись в сумочку так, что кожа на пальцах белеет.

В голове крутится одна и та же сцена.

Кабинет. Этот наглый, торжествующий взгляд Иры. Ее слова: “Наш сын”.

И Сергей… мой Сергей, который даже не потрудился оттолкнуть ее, не потрудился сказать мне: “Марина, это бред”.

Мой муж просто стоял, держал на руках чужого ребенка, нет, своего ребенка, черт бы его побрал! И смотрел на меня с этим невозмутимым спокойствием, больше злясь на то, что любовница раскрыла его секрет без позволения.

“Мы это обсудим дома”.

Обсудим? О да, мы обсудим. Я устрою ему такое обсуждение, что стены задрожат.

Я не буду той всепрощающей женой, которая глотает слезы и верит в сказки про “ошибку” или “это было давно”.

Я… я… вот же…

А что, если это и правда глупая случайность? Ведь Дубровский ни разу не взглянул на Иру с любовью, с теплом… только на малыша. На Максима.

Но тогда почему Сергей ничего не сказал? Почему просто промолчал? Я не понимаю.

Он ведь даже коротко не опроверг, что это чушь. Лишь поговорим дома… я ничего не понимаю.

Наконец такси тормозит у подъезда. Я на автомате выхожу из машины и, все еще будучи в своих мыслях, бреду в подъезд

Захожу в лифт, а мыслями до сих пор у себя в кабинете. Думаю о том, что произошло. Прокручиваю сцену в голове снова и снова, копаясь в каждой детали, как в грязном белье своего мужа и его любовницы.

Ключ дрожит в руке, когда я пытаюсь попасть в замочную скважину. Один раз, второй…

И тут замок поддается слишком легко. Дверь не заперта.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

Сергей уже здесь? Опередил меня? Вернулся раньше, чтобы… чтобы что?

Подготовить оправдательную речь? Может, извиниться как-то?

Хотя стоп… каким образом? Дубровский ведь должен быть на операции. Не может быть, чтобы он нашел себе замену, чтобы приехать домой. Пусть и ради такого важного разговора.

Хотя кто еще, если не Сергей? Наверняка Суворова попросил заменить его.

От этой мысли меня накрывает новой волной ярости. Я толкаю дверь и влетаю в прихожую, готовая к серьезному разговору.

– Сергей! – мой голос срывается на крик, эхом отражаясь от стен, – То есть на работе ты отморозился! Промолчал! Но свалил с операции?? Неужели совесть заела?!

Я ожидаю, что увижу Сергея, вышедшего с кухни или гостиной, но вместо высокого мужского силуэта в коридор выходит совсем не мой супруг.

– Мариночка? Ты чего так кричишь, деточка?

Людмила Георгиевна. Моя свекровь.

Она стоит в проеме, вытирая руки вафельным полотенцем, в своем неизменном элегантном домашнем костюме.

Спокойная, уютная, пахнущая какой-то выпечкой и дорогим парфюмом.

В этом хаосе, в который превратилась моя жизнь за последние часы, эта прекрасная женщина кажется единственным островком стабильности.

Весь мой боевой запал на секунду сдувается, оставляя после себя только горькую, удушающую обиду.

– Людмила Георгиевна... – выдыхаю я, опуская сумку на пол. Ноги вдруг становятся ватными, – А… а где Сергей?

Я так разбита, что даже не успеваю подумать, насколько этот вопрос странно звучит.

– Сережа на работе, милая. У него же операция, забыла? – она ласково улыбается, подходя ко мне.

Я не нахожу, что ответить, опускаю взгляд вниз, на свою грязную от слякоти обувь.

– Я решила заехать, привезла вам пирожков с капустой, Сережа же их так любит, как раз после операции самое то. А тебе с яйцом, дорогая. – продолжает ворковать Людмила Георгиевна.

Я поднимаю взгляд обратно, смотрю на свекровь, откладываю ключи в сторону, немного растерянно глядя на дверь.

– Чего же вы дверь не закрыли?

– Ох, не закрыла? Да я только что мусор выносила, забыла закрыть видимо. Ты чего такая, Мариша? На тебе лица нет.

Людмила Георгиевна подходит ближе, касается прохладной ладонью моего пылающего лба.

И этот простой, материнский жест становится последней каплей. Меня прорывает.

– Людмила Георгиевна… – голос дрожит, слезы, которые я так старательно сдерживала в такси, брызжут из глаз, – Вы не представляете… вы просто не представляете, что он сделал! Что ваш сын сделал!

Я всхлипываю, чувствуя, как меня начинает трясти. Свекровь тут же меняется в лице.

Ее брови хмурятся, в глазах появляется искреннее беспокойство.

– Ну-ну, тише-тише. Что случилось? Обидел? Накричал? Пойдем, пойдем на кухню, я чаю налью. Сейчас все расскажешь.

Свекровь обнимает меня за плечи и ведет на кухню, как маленькую девочку.

Я поддаюсь. Мне сейчас жизненно необходимо это тепло.

Мы с ней всегда ладили. Эта женщина совсем не та стереотипная свекровь-монстр из старых анекдотов или каких-нибудь историй в рилсах из интернета.

Наоборот, она часто встает на мою сторону, когда мы с Сергеем спорим по мелочам.

Даже называет меня дочкой.

Педагог с тридцатилетним стажем, интеллигентная, мудрая женщина. Уж она-то точно поймет весь ужас ситуации.

Как женщина, как мать, Людмила Георгиевна осудит его. И уж точно должна узнать, кого воспитала.

На кухне уютно горит теплый свет. На столе действительно стоит блюдо с румяными пирожками.

Этот запах домашней выпечки и свежего чая сейчас кажется мне кощунственным.

Как может существовать такой уют и комфорт, когда мой мир рухнул? Конечно, я этого не говорю, но…

Свекровь усаживает меня на стул, наливает в чашку горячий чай, пододвигает сахарницу.

– Пей, Мариночка, и рассказывай. Что стряслось?

Я делаю глоток, обжигая язык, но это даже помогает прийти в себя. Злость снова поднимает голову, вытесняя слезы. Я ставлю чашку на стол с громким стуком.