Неверный муж моей подруги, часть 1

Сейчас. Ты слишком мужчина

«А я нет».

Слова отзываются во мне вспышкой, взрывом… надеждой.
На то, что однажды мы найдем выход из этого лабиринта, по которому блуждаем уже несколько месяцев, каждый раз, увидев новый поворот, надеясь, что это путь к свободе.
К любой свободе — друг от друга или от вины.

Мы расцепляем руки и бежим — иногда в разные стороны, чтобы потом неминуемо встретиться в уже знакомых стенах. И по взглядам понять, что мнимая свобода снова оказалась тупиком.
Я верю ему.
И не верю.
Просто сейчас он отказывается искать выход.
А я наоборот.
Завтра все может поменяться.
Но я не могу не отреагировать на его слова.

Я склоняюсь к его губам и касаюсь их.
Герман не сразу отзывается на мой поцелуй — сначала он стискивает губы крепче, но я провожу кончиком языка по шершавой и упругой их поверхности, нажимаю, чуть-чуть проникая между ними. Его несгибаемое упрямство длится всего несколько мгновений, но каждый раз я успеваю ощутить боль отвержения и отчаяние. Неужели он больше никогда не ответит на мой поцелуй?

А потом его губы поддаются, мой язык скользит внутрь, ударяясь сначала о гладкие и твердые зубы, а потом сплетаясь с его языком. Каждое мгновение этой борьбы и капитуляции я ощущаю так остро, словно это последние мгновения моей жизни и единственное, что мне осталось ощутить в этом мире.

Вспоминаю притчу про монаха, который упал с обрыва, но успел ухватиться за свисающий корень. И вот корень скользит в его руках, трещит, он сползает все ниже и ниже… и монах видит выросшую на краю обрыва ягодку земляники. Он срывает ее, ест — это самая вкусная земляника в его жизни.

Что потом будет с этим монахом?
Никто не знает.
Притча не об этом.
Главное в ней — жить здесь и сейчас. Чувствовать только то, что есть.
Время останавливается — нет, времени вовсе не существует.

Как в тот вечер, когда он ждал меня с работы. Он просто предложил меня подвезти, потому что на улице снова лил дождь. И я снова забыла зонтик.
Всего лишь пара невинных фраз — и дорога в сгущающихся сумерках под стук капель по крыше машины. Дворники, методично сгоняющие воду, заливающую лобовое стекло, расплывшиеся алые кляксы стоп-огней и многолучевые звезды ярких фонарей вдоль дорог.

Обрывки разговоров — мы обсуждали, как выбирать чай, что за новое здание построили на площади, о том, какая машина безопаснее — «тойота» или «вольво», где лучше проводить отпуск.
Сумерки переходили в ночь, огней было все больше, мы промахнулись мимо моего дома и катались по центру, сбегая от пробок в темные дворы.
Помню и разговоры, и дворы, и огоньки, и то, как кончился дождь.

Не помню, о чем думала.
Кажется, ни о чем.
Просто ощущала этот разговор так же ярко, как сейчас — поцелуй Германа.
Помню, как вдыхала его запах — розмарин и холодные камни.
Как красиво он вел — небрежно, но уверенно.
Как завораживал его низкий тихий голос.
Времени не существовало.

Оно появилось только в тот момент, когда мой телефон завибрировал в кармане, я достала его, и недовольный голос мужа спросил меня, долго ли я собираюсь еще торчать на работе.
Я совершенно искренне ответила, что почти дома, посмотрела на время — и ахнула.

Тогда — и сейчас — самое сложное рядом с ним — это следить за временем. Оно ведет себя, как надутый и отпущенный шарик. Носится во всех направлениях, путает нас и нервирует наших близких.
А мы — не чувствуем его.
Когда…
Когда Герман ведет губами по моей шее, останавливается в ключичной ямке, ладонью сдвигает платье с плеча — и движется дальше, оставляя влажные горячие следы, мгновенно леденеющие под дыханием кондиционера.
Вдыхает мой запах, задерживая его в легких, и тогда я спрашиваю:

— Значит, ты меня не бросаешь?
— Нет, — голос глухой, и после резкого ответа — мягкий поцелуй. — Я уже пробовал не раз. И достаточно умен, чтобы понять — снова не выйдет. Пока ничего не изменится.
— Разве уже не изменилось? Сегодня.

Он молчит.
Касается губами моей кожи — раз, другой, третий.
Не отвечает.
Как это меня бесит.

— Что ты скажешь сегодня вечером?
— Что ты скажешь своему мужу, если он узнает?
— Это мое дело.
— А это — мое. Каждый из нас несет свой грех в одиночку.

Моя ладонь лежит на его твердой груди под белоснежной рубашкой. Где-то там бьется сердце Германа, которое принадлежит…
Кому?
Красивый. Холодный.
Резкий запах розмарина, который должен был своей неожиданностью смягчить строгий образ Германа, но только подчеркнул его.

— Ты слишком мужчина, — говорю я, и кожей чувствую его удивление. — Слишком упрям. Слишком скрытен.
— Я привык решать все проблемы сам.
— Конечно. И не рассказывать о том, что собираешься сделать. Я готова умолять тебя на коленях, но помню, что это не работает. Нет ни одного способа прогнуть тебя.

Герман качает головой. Молча.

— Интересно, знает ли Полина такие способы?

Его пальцы судорожно сжимаются на моих бедрах.
Я нарушила один из наших негласных запретов — не говорить о семье.
Мы говорили о моей семье один-единственный раз, но тогда между нами еще ничего не было. И ни разу — о его.
Словно нарушенный запрет ломает реальность — снова слышу жужжание телефона, лежащего на столе. Отклоняюсь, чтобы взглянуть на экран.
Там снова надпись «Жена».
Уже пора?

Жужжание смолкает, но тут же коротко звякает пришедшее сообщение. Выхватываю взглядом имя — «Маруся», вскакиваю и хватаю телефон.

«Маруся распорола ногу стеклом, едем в Склиф».

Герман вырывает его у меня, быстро читает сообщение несколько раз — я вижу это по движениям его зрачков — подхватывает со стола кожаную папку и говорит уже от двери:
— Едем!

Он нетерпеливо мотает головой в сторону дверного проема, а я так и стою у стола, будто примороженная.
— Я тоже?.. С тобой? Она же... Полина... Она все поймет!