Неверный. ( Не) мечтай о любви

Глава 14.

- Помоги матери, Танюш! Что стоишь, как пень? - мама с силой толкает багажные сумки в мою сторону. – Я к тебе два часа ехала, встала в несусветную рань, позавтракать не успела. Маковой росинки во рту не было. Хоть бы чая предложила, а? Стоúт! Чемоданы бери, ну!

«Чемоданами» мамины саквояжи времен СССР назвать можно с очень большой натяжкой. Есть у моей родительницы такая нехорошая черта: свое выпячивать и преувеличивать, чужое, наоборот – обесценивать, преуменьшать и унижать. Что поделать: она невыносимый и душный человек. И никакие трюки, секреты психологов, как противостоять схожим манипуляциям, надолго не работают.

О, я бы даже с любопытством посмотрела на словесный поединок мамы с каким-нибудь известным мозгоправом! Уверена, она отправила бы его в нокаут уже на пятой минуте. Меня от падения на лопатки обычно спасала единственная хитрость: не идти на контакт, сбежать!

- Егор позвонил встревоженный, голос подрагивает, попросил приехать и присмотреть за тобой несколько дней. Ты понимаешь, что таким мужчинам, как он, не отказывают, - мама кокетливо поигрывает плечами.

Всегда поражала её манера говорить о зяте с таким томным придыханием, будто она воркует о новом любовнике. И это притом, что моего мужа она живьем видела один раз в жизни.

И почему Егор позвонил маме, а не мне? Зачем её впутывать в наши отношения? Чтобы убедить меня простить его измены? Злюсь сама на себя, что не рассказала Егору о маме правду. Не хотела, чтобы он думал, что у меня оба родителя проблемные.

- Пойдем на кухню, покажу, где чай, - бормочу, оставив мамины сумки в коридоре. – Я пить не буду.

Меня по-прежнему мутит и шатает. Отвратительная слабость.

- Заваривай, что захочешь, - открываю створки шкафа. – Разный чай, наборы добавок к нему, травы. Выбирай!

- Ладно, это потом, покушать, что есть? – мама захлопывает створку и без спроса лезет в холодильник, кудахчет, засунув туда нос: – Свежее? Салатик съедобный? О, карпаччо я люблю! М-м-м рыбка красная, сырок недурно пахнет! Маслице к нему где? Икорки красной нет?

- Масло в дверце, - хмыкаю без энтузиазма.

От названий продуктов начинает подташнивать сильнее. Обидно, что муж не послушал и вызвал маму против моего желания. Теперь придется выдумывать план, как от нее отделаться. Плюхаюсь на диван возле стола. Прижимаю к себе подушку, пробую глубже дышать. Может, полегчает.

- Егор не говорил, когда вернется домой? Он обещал позвонить, и тишина.

- Во-первых, Танюсь, у тебя телефон отключен, во-вторых, Ларин заверил, что у него неотложные дела, надо бы их решить без суеты, чтобы никто мозг не клевал…

- Что, так и сказал? – выгибаю бровь.

Не верю. Про «клевать мозг» сочиняет, конечно.

Мать пучит глаза, обстоятельно кивает. Кажется, вот-вот произнесет, как обокраденный Шпак из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Даю честное, благородное слово».

Похоже, мама решает устроить праздничный завтрак или шведский стол. Она опустошает наш холодильник, как будто целую неделю не ела. Мне не жалко, но зачем доставать все, что есть. В нас столько не влезет.

- Я ничего не хочу, мам, не режь столько камамбера, пожалуйста, он быстро сохнет.

- Так я не тебе режу, Нюш, тебе-то как раз жирный сыр нельзя, родная! Чаю для матери пока сделай, что расселась, как клуша. Мать в гости приехала, когда я была у тебя в последний раз?

Вообще-то после замужества она у меня никогда не была. Тот единственный раз, мы встречались на нейтральной территории - в ресторане.

Встаю сделать чай, но как только раскрываю створки полки, резко плохеет. Колени подкашиваются, прошибает холодный пот. Как стая диких собак, набрасываются воспоминания. Как я в офисе каждый вечер готовила Егору чай, как потом он собирал для меня новые купажи на этой кухне.

Дотрагиваюсь до стеклянной банки с апельсиновыми корочками… На ней как будто остались следы теплых пальцев Егора… Запах высушенных трав, цветов, флюиды мужа – опять бросает в тошноту.

А если любовница рассказала ему про ребенка?! И это конец… Нам конец? Муж в эту квартиру больше не вернется?

- Сделай сама, мам, - плотно прижимаю ладонь ко рту. – Мне совсем нехорошо, пойду прилягу.

- Как, сама сделай, Тань? – переходит на истеричный визг. - Я не знаю, как пользоваться эти вашими штуками. Чайные пакетики где?

- Мы такой чай не пьем. Сами смешиваем.

- Тоже мне, бояре! Сами смешивают! Прошлый век! Может еще и чайное дерево сами выращиваете на балконе?! Нашли забаву!

Мама продолжает что-то выкрикивать в спину. Я затыкаю уши руками.

- Таня, ты не слышишь? Иди купи мне нормальный чай в пакетиках! – получаю звонкий шлепок по пятой точке.

Больно до слёз.

- Сама сходи, магазин через три дома! – гаркаю с раздражением.

- Послушайте, люди добрые, - упирает руки в боки. - Родная мать устала с дороги, еле доползла, а дочь её гонит на улицу.

- Не собираюсь сейчас играть в игру: кому из нас хуже, кто больше страдает и кого стоит сильней жалеть!

- А ты-то, чего страдаешь, дурында? Проспала до полудня, жрёшь, как не в себя! Исстрадалась вся, истомилась. Тань, за ум пора взяться. Не шестнадцать уже! Ну, изменил муж, с кем не бывает! Не ты первая, не ты последняя. Веришь, что второй раз замуж сможешь выйти? С твоим-то весом, рылом и характером? Не смеши!

- Уходи! – сжимаю кулаки.

- Куда уходить? Мужа прогнала, мать прогонишь, одна останешься. Не сможешь, Танюш!

- Чёрт! – бегом шагаю к входной двери.

Наспех надеваю плащ, завязываю пояс узлом, чтобы не выглядывала ночнушка. Под мышку хватаю сумку.

- Куда?! - гаркает мама.

- За твоим чаем! – ухмыляюсь криво.

А если честно, конечно же нет. Не знаю, куда. Просто сбегаю, потому что не могу больше находиться с мамой в одном пространстве. За пять минут оно стало невыносимо душным!

На улице замедляю шаг. Жалею, что не взяла с собой телефон. Пусть у него и села зарядка. Мобильник бы точно не помешал. Ладно, прорвёмся!