Неверный. Обманутые надежды.

Глава 20

«Ла Сьен» встретил нас тихим гулом приглушенных разговоров, щелчком дорогого хрусталя и стерильным блеском. Воздух был аппетитным от запахов трюфелей, дорогого соуса. Мое зеленое платье, еще недавно казавшееся мне вычурным, здесь выглядело скромно. Я чувствовала себя актрисой, забредшей не на свою сцену.

Нас повели к столику у панорамного окна. Весь город лежал у ног – море огней, холодное и равнодушное. Красивая картинка, за которой ничего не было. Прямо как наш с Кириллом стол.

Он потянулся к меню с видом человека, который здесь свой.
— Закажешь устриц? Они здесь отличные, — его голос прозвучал неестественно бодро. Слишком громко для этого места.

Я покачала головой, заставляя губы сложиться в мягкую улыбку. Маска номер один: «Мягкая, уступчивая жена».
— Спасибо, нет. Не хочется. Выбери что-нибудь ты, ты лучше знаешь.

Он кивнул, довольно. Ему нравилось решать. Нравилось чувство контроля. Я наблюдала, как он общается с сомелье – уверенно, чуть свысока. Его пальцы постукивали по столешнице. Тот же нервный ритм, что и дома. Он играет. Но для кого? Для меня? Для окружающих? Или для самого себя, пытаясь убедить, что все как прежде?

Разговор потек, как густой, застарелый сироп. Искусственный и приторный.

— Мама звонила, — начал он, отхлебывая вино. — Говорит, на даче крышу над верандой подправить надо. Говорю, найму кого-нибудь. А она: «Нет, ты сам лучше знаешь». Беспокоится, как всегда.

— Она всегда беспокоится, — откликнулась я маской номер два: «Внимательная невестка». — Передавай, что мы в выходные может быть заедем. Артем просился.

— Обязательно. Он такой молодчинка. Говорил, учительница хвалила недавно. Сказала, прогресс налицо.

— Да, я видела его последнюю контрольную, — оживилась я, и это была единственная искренняя нота за весь вечер. — Все задачи решил сам.

Мы улыбнулись друг другу через стол. Две картинки в рамочках: успешный муж и заботливая мать. Идиллия. Только у меня внутри все сжималось в комок.

Кирилл заказал второе блюдо, заговорил о работе. Монотонный рассказ о сделке, о тендерах, о каких-то инвесторах. Я кивала, поддакивала в нужных местах, ловила отдельные слова. «Маржа». «Ликвидность». «Кузнецов». Последнее слово задело за живое, заставило вздрогнуть. Тот самый Кузнецов? Но я не подала вида. Просто сделала глоток воды. Она была ледяной и безвкусной.

А сама думала: Какой у нее вкус, у той женщины? Она любит устриц? Она сидела с ним вот так за столом, слушала его скучные истории о бизнесе? Или их общение начиналось и заканчивалось совсем по-другому?

Он слишком старался. Слишком много улыбался. Слишком часто вспоминал какие-то незначительные общие моменты. «Помнишь, в прошлом году в Сочи?» Нет, Кирилл, не помню.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Я отрезала кусочек стейка, но есть не хотелось. Еда казалась ватой. Я видела его руки – эти руки, которые... Нет. Нельзя. Надо держаться.

И вот, в самый разгар его рассказа о новых офисах в Питере, это случилось.

Со стороны соседнего столика, скрытого высокой спинкой дивана, раздался смех. Женский. Громкий, немного развязный, откровенно довольный. И в нем – низкая, грудная нота. Хрипловатая, на самой грани срыва. Смех, который мог бы легко, на излете, превратиться в стон.

У меня перехватило дыхание. Нож со звоном упал на тарелку. Весь мир сузился до этого звука. До этого смеха.

Этот смех. Он... он похож. Тот же тембр. Та же звучность.

Я замерла, уставившись в свою тарелку, чувствуя, как кровь отливает от лица. Руки задрожали. Маски треснули и поползли, обнажая сырую, животную панику.

Кирилл прервал свой рассказ.
— Поля? Ты в порядке? — его голос прозвучал озадаченно, но я уловила в нем напряжение. Настороженность.

Я не могла поднять на него глаза. Боялась, что он увидит в них весь мой ужас, все мое знание.
— Да... да, все хорошо, — прошептала я, голос мой звучал чужим и слабым. — Просто... рука соскользнула. Ничего.

Я силилась дышать ровно, но сердце бешено колотилось, оглушая меня. Этот смех... Он жил во мне с того самого звонка. Я слышала его в кошмарах. А теперь он здесь, в нескольких метрах, за спиной.

Кирилл молчал. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, испытующий. Он что-то заподозрил. Увидел мою реакцию. Он знает, что я что-то услышала? Он знает, чей это смех?

Прошла вечность. Смех за тем столиком стих, сменившись приглушенными разговорами. Но он продолжал звучать у меня в голове, раскачиваясь, как колокол.

Я рискнула поднять глаза. Кирилл смотрел на меня не отрываясь. Его милая, игривая маска сползла окончательно. Взгляд был жестким, анализирующим. В нем не было ни капли той нежности, которую он пытался изображать всю вечер.

— Ты точно в порядке? — повторил он. И это был уже не вопрос мужа, заботящегося о жене. Это был вопрос следователя к подследственной.

Мир вокруг снова обрел резкость, но теперь она была болезненной. Я увидела каждую морщинку на его лице, каждый блик в его глазах, лишенных тепла. Увидела фальшь этого ужина, этой люстры, этого города за окном.

И поняла, что свидание закончилось. Началось что-то другое. Что-то гораздо более опасное.

Я сглотнула ком в горле и снова натянула самую главную свою маску – маску полного, абсолютного неведения.
— Конечно, в порядке, — сказала я, и голос мой почти не дрогнул. — Просто устала, наверное. Прости. Продолжай, ты рассказывал про Питер.

Но он уже не рассказывал. Он просто смотрел на меня. А я сидела и улыбалась ему в лицо, пока внутри у меня кричало и разбивалось все, что еще могло чувствовать.