Неверный. Ты предпочел другую

Глава 9

Иду в спальню, достаю дорожную сумку. Руки дрожат от предвкушения, сердце колотится как птица в клетке. Наконец-то у меня есть шанс. Последний шанс уйти с поднятой головой, не унижаясь и не выпрашивая крохи внимания.

Беру сумку, направляюсь к выходу. Каждый шаг отдается в висках, дыхание становится прерывистым от волнения. Поворачиваю ручку двери, и она не поддается. Металл холодный под пальцами, ручка проворачивается вхолостую. Заперто.

Пробую еще раз, нажимаю сильнее. Дверь остается неподвижной. Но изнутри дверь никогда не запирается, только снаружи на два оборота ключа. Паника подкатывает к горлу холодной волной, сердце начинает бить так часто, что в глазах темнеет.

Хватаюсь за замочную скважину, пытаюсь найти ключ. Его нет. Обыскиваю прихожую лихорадочными движениями, заглядываю во все ящички комода, переворачиваю содержимое полочки для мелочей. Ключи от почтового ящика, запасные ключи от машины, но не тот, что нужен. Главный ключ от квартиры исчез.

Бегу в спальню, роюсь в тумбочках. Может быть, где-то есть запасной? Выдвигаю ящики, перебираю содержимое. Старые очки Степана, лекарства, которые мы давно не принимаем, зарядные устройства. Ничего. Комната начинает кружиться вокруг меня, воздух становится густым, его не хватает легким.

Возвращаюсь к двери, дергаю ручку с отчаянием обреченного. Металл скрежещет, но замок не поддается. Степан запер меня. Превратил собственную жену в заключенную в собственном доме. Ноги подкашиваются, приходится опереться о стену, чтобы не упасть.

Достаю телефон дрожащими руками. Экран расплывается перед глазами отслез, которые я пытаюсь сдержать. Пальцы скользят по гладкой поверхности, почти не слушаются. Нахожу номер Степана, нажимаю вызов.

Первый гудок. Второй. Третий. Каждый звук отдается в голове, как удар колокола. В трубке щелкает, и я слышу его знакомый голос:

– Слушаю.

Тон деловой, слегка раздраженный. Он явно не ожидал моего звонка так быстро. В фоне слышится музыка, женский смех. Значит, он уже не один. Желудок сжимается от отвращения и ярости.

– Степа, – начинаю, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожит. – Дверь заперта. Я не могу выйти.

Пауза. Музыка в трубке стихает, видимо, он отошел в сторону. Слышу, как он глубоко вдыхает, готовясь к разговору. Когда он снова говорит, голос звучит мягче, почти ласково:

– Лиза, дорогая, я же объяснил вчера. Нам нужно время подумать, принять правильное решение. А ты в таком состоянии можешь наделать глупостей.

– Какое состояние? – вопрос вырывается сам собой, горячий и злой. – Состояние женщины, которая узнала правду о своем браке?

– Состояние истерики, – отвечает он с той снисходительной терпеливостью, с какой говорят с капризными детьми. – Ты не можешь мыслить здраво. Можешь сказать что-то Миле, чего потом будешь жалеть всю жизнь.

В фоне снова слышится женский голос, зовет его по имени. Тот же хрипловатый тембр, что у Яны. Значит, он с ней. Сидит где-то в кафе или у нее дома, развлекается с любовницей, а жену держит взаперти, как опасную преступницу.

– Отпусти меня, – прошу, и в голосе появляются нотки отчаяния, которые я не могу скрыть. – Я не скажу Миле ничего лишнего. Просто хочу ее увидеть.

– Лиза, – он вздыхает, и мне кажется, что вижу его лицо: усталое выражение человека, которому приходится объяснять очевидные вещи. – Ты сейчас не в том состоянии, чтобы общаться с ребенком. Отдохни, успокойся. Вечером поговорим как цивилизованные люди.

Цивилизованные люди. Он держит меня взаперти и считает это цивилизованностью. Запирает собственную жену в доме, как в тюрьме, и называет это заботой о семье.

– Я не истеричка! – кричу в трубку, и голос срывается, становится пронзительным. – Я нормальная женщина, которая хочет сохранить остатки достоинства!

– Достоинства? – в его голосе появляется металлическая нота. – Лиза, у тебя есть все: дом, деньги, положение в обществе. Что еще тебе нужно для достоинства?

– Уважения! – слово вылетает как пуля. – Честности! Права голоса в собственной жизни!

Он молчит так долго, что я начинаю думать, что связь прервалась. Потом слышу тихий смех, холодный и презрительный:

– Право голоса есть у тех, кто может за себя постоять. У тех, кто приносит пользу. А что приносишь ты, Лиза? Кроме красоты, которая уже не та, что двадцать лет назад?

Слова бьют больнее физического удара. Каждое попадает точно в цель, в самые болезненные точки моей неуверенности. Подхожу к зеркалу в прихожей, смотрю на свое отражение. Тридцать шесть лет, первые морщинки вокруг глаз, легкая усталость во взгляде. Я действительно уже не та двадцатилетняя студентка, которая когда-то свела его с ума.

– Степа, – шепчу в трубку, – ты же когда-то любил меня.

– Когда-то, – соглашается он равнодушно. – Когда ты была молодой и не требовала невозможного. Когда понимала свое место в этой семье.

Мое место. Красивая статуэтка, которая должна украшать его дом и не задавать лишних вопросов. Удобная мебель, которая всегда на своем месте и не создает проблем.

– А теперь что? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

– А теперь ты стареешь и становишься капризной, – произносит он с той же интонацией, с какой констатируют факты на деловом совещании. – Начинаешь требовать того, чего я не могу дать. Того, что мне неинтересно.