Неверный выбор генерала дракона

ПРОЛОГ

Шесть месяцев я терпела его унижения. Он плевал в меня и называл грязной служанкой, а я спасала ему жизнь, веря в чудо.

Чудо случилось. Генерал исцелился. Но когда его семья предложила мне стать его женой, я сказала «нет». Я слышала, как во сне он звал другую — ту, кому дал клятву. Ту, кто предал его своим равнодушием.

Я ушла, чтобы открыть свою «Лавку воспоминаний» и забыть боль.

Но дракон внутри генерала проснулся. И он не привык отступать. Он нашел меня. Он понял, что совершил ошибку.

Теперь он готов уничтожить любые препятствия, включая собственную клятву. Но захочу ли я простить того, кто сломал мне сердце?

ПРОЛОГ

Он плюнул мне в лицо.

Слюна попала на щёку. Горячая. Унизительная.

— Убери руки! — его голос сорвался на хрип. — Не смей касаться меня, грязная служанка! Оставь меня в покое! Дай мне сдохнуть!

Моё сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Не от страха. От боли. От осознания, что человек, которого я любила больше жизни, сейчас ненавидит меня за то, что я вижу его слабым.

Я не отшатнулась. Переступила через осколки керамики и сделала шаг к кровати.

— Дитер, пожалуйста… — мой голос дрогнул. Я не смогла сдержать мольбы.

Он замер. Его глаза цвета расплавленного олова сузились. В них вспыхнула не ярость, а нечто худшее — холодное, расчётливое понимание. Он знал. Он всегда знал, как я на него смотрю. И сейчас это знание стало для него инструментом пытки.

— Пожалуйста? — Он рассмеялся. Этот смех был похож на скрежет металла по камню. — Ты всё ещё играешь в любящую сиделку? Думаешь, твоя преданность тронет моё чёрствое сердце?

Он попытался приподняться, но силы покинули его, и он рухнул обратно, тяжело дыша. Но взгляд не отводил.

— Не смей называть меня по имени, — прошипел он, и в каждом слоге был яд. — У меня есть невеста. Леди Элинор. И даже если случится чудо, и я встану с этой постели, я женюсь на ней. А ты…

Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя сам едва держал голову.

— Ты — лишь служанка. Которой платят золото за то, чтобы продлевать мои мучения. За то, чтобы терпеть мои крики и вытирать мою слюну. Так что перестань смотреть на меня этими глазами. Это не любовь. Это работа. И ты выполняешь её хорошо, потому что бабушка готова высыпать тебе целую сокровищницу!

Да, мне нужны деньги. Чтобы уйти. Чтобы спрятать своё разбитое сердце там, где он не сможет его растоптать. Но не только поэтому.

Сиделки просто сбегали отсюда. При мне сбежала одна. Я как раз поднималась по лестнице, чтобы поговорить с герцогиней Моравиа. И увидела, как бедная женщина, облитая супом, кричащая, как сирена, летит вниз, не желая ни секунды оставаться в этом доме.

Он со всеми обращался так. И они уходили. Не выдерживали.

Я осталась, потому что любила его. Даже такого. Сломленного. Грязного. Кричащего.

Дитер Моравиа. Красавец генерал, дракон, чьё имя и дыхание заставляло замереть целую армию, лежал в промокших насквозь простынях, мышцы дёргались в неконтролируемом спазме, пальцы скрючились так, что он не мог разжать кулаки.

Проклятие, влитое в его кровь на поле боя, жгло его изнутри, превращая тело в клетку, из которой нет выхода.

И эта беспомощность выжигала его хуже любого огня.

В прошлый раз меня держали за горло, требуя прекратить. Сегодня в меня полетела тарелка с горячим бульоном. Я не знаю, что будет завтра. И даже боюсь представить.

Молодой, темноволосый с короткой стрижкой, красивый как божество, он выглядел так, что дух захватывало и не отпускало. Но его глаза цвета расплавленного олова смотрели на меня с ненавистью.

Я знала, что в его постели хотели оказаться многие женщины. Но, к сожалению, когда речь шла о том, чтобы оказаться возле постели с бульоном в руках и лекарством на ложке, ни одной женщины рядом не наблюдалось. Даже его невесты.

Я постаралась улыбнуться.

— Вам нужно поесть, — мой голос звучал пугающе тихо. Слишком тихо для девушки, которую только что облили супом и назвали продажной. — Герцогиня Эвриклея сказала: зелье подействует, только если в желудке будет хоть что-то.

— Зелье? Очередная дрянь? — он отвернулся, но я увидела, как напряглась его челюсть. — Бабушка не теряет надежды! А я сказал ей: мне не нужна забота! Мне не нужно, чтобы вокруг меня вили гнездо! Я хочу сдохнуть! Просто сдохнуть, чтобы не быть обузой!

Его глаза блестели от непролитых слёз ярости. Ему было стыдно. Стыдно за своё тело, за свою слабость, за то, что единственное тепло, которое он чувствовал последние шесть месяцев, исходило от рук наёмной служанки, а не от той, кому он поклялся в верности.

— Никому не нужен этот кусок мяса! — крикнул он вдруг, и в этом крике прорвалась настоящая боль. — Мне было бы проще умереть, чем позволять тебе вытирать мне рот, как ребёнку! Прошу тебя… Уйди. Дай мне тишину.

Укол попал точно в цель. Но я хотела верить: он говорит это не чтобы ранить меня. Он говорит это, потому что ему тошно быть живым в таком виде.

И всё же — когда его голос сорвался на шёпот, когда в глазах мелькнуло что-то кроме ненависти — я позволила себе крошечную, глупую надежду. Что, может быть, он не отталкивает меня. Что, может, это не ненависть? Может, это другое?

В его голосе была такая мольба, такая абсолютная, разрушительная тоска, что у меня потемнело в глазах. Я хотела подойти. Обнять его. Шепнуть, что он не один. Что я здесь. Что я люблю его.

Но я знала: если я сделаю это сейчас, он возненавидит себя ещё сильнее. Он расценит мою любовь как слабость. Как ещё одну цепь, которая держит его в этом позоре. А может, он превратит мою любовь в оружие. То самое, которое завтра превратится в жестокие и злые слова.

Он ненавидел меня. Не за то, что я была плохой сиделкой. А за то, что я видела. Видела, как он плакал во сне, умоляя убить его. Как он, великий генерал, нуждался в том, чтобы какая-то девка с низов вытирала ему подбородок, когда на него стекал бульон.