Невеста апокалипсиса

Глава 4.

За много лет до пробуждения Леты.

Солнечный зайчик плясал на полированной поверхности огромного стола из темного дуба. Воздух в длинном зале заседаний вибрировал от низких, серьёзных мужских голосов. Они говорили о налогах, об урожае, о каких-то скучных границах. За тяжёлой портьерой у двери притаилась маленькая девочка в красивом платье. Она не понимала смысла разговоров, но улавливала тревожные ноты в голосе отца, сидящего во главе стола. Обычно бархатный и спокойный, сейчас он звучал крайне напряжённо.

Малышке было ужасно скучно и очень обидно. Няня сказала, что папа занят важными делами и чтобы она не беспокоила его до вечера. Но девочка очень хотела вишневый пирог. Тот самый, с хрустящей корочкой и сладко-приторной начинкой, от которой щиплет язык. А повар, толстая Брида, отказалась его дать, бубня что-то про “обед”, “порядок” и “барышню избалуете”.

Это была несправедливость, а с несправедливостью в её мире шли только к одному человеку.

Девочка отбросила портьеру и вбежала в зал.

– Леди Летиция де Морвэн! – спохватившись, произнес слуга, стоящий у входа. Судя по его виду, он уже мысленно попрощался со своей должностью, не уследив за непоседливым ребенком.

Голоса резко смолкли, оставив в возникшей тишине лишь шелест ее платья и легкий стук туфелек по полу. Маленькая Летиция проигнорировала полдюжины удивлённых и неодобрительных взглядов, устремившихся в ее сторону. Она видела только его.

Отец сидел во главе стола. В темно-бордовом камзоле, с герцогской цепью на груди он создавал впечатление властного человека. Его лицо, моментально смягчившееся при виде дочери, казалось островком тепла в этом море хмурых, взрослых серьезностей.

– Папа! – Её голосок, высокий и капризный, звонко отразился эхом от каменных стен.

– Летиция, солнышко моё, – он тут же отодвинул массивное кресло и раскрыл объятия. Девочка запрыгнула к нему на колени, уткнувшись носом в дорогую ткань камзола, пахнущую табаком, пергаментом и его особым, надёжным запахом.

Девочка покрутилась на коленях, устраиваясь поудобнее, а потом скорчила грустное личико. Она знала, как это работает.

– Па-а-апа, – заныла Летиция, накручивая на палец его цепь. – Я хочу вишнёвый пирог! А няня и Брида не дают. Говорят, нужно ждать обед. А я хочу сейчас!

Недовольные взоры присутствующих казались физически ощущаемыми. Один мужчина, с седой бородой и лицом, похожим на высохшую грушу, даже тяжело вздохнул. Герцог же только рассмеялся, крепче обняв дочь.

– Ну как они смеют отказывать моей принцессе? – сказал он громко, так, чтобы все слышали. В его игривом голосе проскальзывала та властная нотка, которую девочка обожала. – Вишнёвый пирог? Сию же минуту! Я прикажу наказать няню и повариху за такое своеволие.

Ее душа сразу же воспряла. Слёзы, готовые брызнуть еще секунду назад, мгновенно высохли. Летиция знала, что папа исполнит любую ее просьбу, стоит только состроить несчастные глазки.

Девочка заливисто рассмеялась и, недолго думая, соскользнула с колен отца. Ей вдруг захотелось продемонстрировать всем этим серьёзным дяденькам своё отличное настроение и своё право быть здесь. Она принялась бегать вокруг огромного стола, задевая рукой спинки их стульев, заглядывая в лица. Одно – сжатое в гримасе недовольства. Другое – уставшее и покорное. Третье – скрывающее раздражение за вежливой полуулыбкой. Она не понимала смысла этих выражений. Для неё они все были всего лишь смешными взрослыми.

– Летиция, хватит, – голос отца прозвучал с лёгкой, снисходительной укоризной. – Не мешай нам, иди, играй.

Летиция послушалась, но не потому, что он приказал, а потому что уже получила своё. С визгом восторга она помчалась к выходу, её лёгкие шаги гулко отдавались в тишине зала.

Она выскочила в коридор, и её тут же обступили запахи замка – воск, цветы из оранжереи, выпечка из дальних кухонь. Где-то звякала посуда, где-то смеялась служанка. Весь мир был уютным, предсказуемым и созданным лишь для неё.

Девочка побежала в сторону кухонь, уже предвкушая вкус победы, сладкий и липкий на губах.

Когда детские шаги затихли за массивной дверью, тишина в зале продержалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы герцог Эдмунд де Морвэн снова принял свой официальный вид. Но воздух уже был отравлен неловкостью и недовольством.

Первым заговорил старый Лоренц. Его лицо, и без того покрытое глубокими морщинами, скривилось ещё сильнее.

– Ваша светлость. – Его голос, скрипучий и усталый, нарушил молчание. – Прошу прощение за прямоту, но это… неприемлемо. Обсуждение продовольственного налога было прервано на самом важном месте. А график сбора…

– Лоренц, – перебил герцог с лёгкой улыбкой, но из его глаз исчезла прежняя игривость. – Это моя дочь. Моё единственное солнце. Неужели десятиминутная задержка способна что-то изменить в наших решениях?

– Десять минут – нет. – В разговор вступил барон Ренар, самый младший из присутствующих. Он говорил спокойно, но с дерзостью, присущей молодости. Барон обвёл взглядом остальных, ища поддержки, – но речь идет не о времени, ваша светлость. Речь о принципе, о порядке. А положение наших дел не позволяет отвлекаться на детские капризы.

Герцог нахмурился, и от его взгляда в зале стало холоднее.