Невеста для Джигита

Глава 6. В которой мы объявляем перемирие… с помощью хинкали

План Левана оказался одновременно гениальным и безумным. Как и все, что он делал.

«Бабушка», — сказал он мне тогда, во дворе. — «Только она может это сделать».

И вот, спустя три дня, я, дрожащей рукой нанося помаду перед зеркалом в его гостевой ванной, готовилась к самому страшному бою в своей жизни. Не к деловым переговорам, а к ужину. Ужину, на котором за одним столом должны были собраться главы двух враждующих кланов.

Софа, эта маленькая мудрая фея, организовала все. Она лично позвонила моему дяде Виктору и, как потом рассказывал сам дядя, «так искренне попросила, что отказаться было бы грехом». Она сказала, что это ее последняя воля — видеть семьи примиренными. Кто мог устоять?

Леван заехал за мной тайком, на неприметной машине. По дороге он не отпускал мою руку, его большой палец нежно водил по моим костяшкам, успокаивая дрожь.

— Все будет хорошо, джанем, — говорил он, но я видела напряжение в его скулах. Он тоже волновался.

— А если нет? Если они снова начнут кричать друг на друга? Или того хуже — молча встанут и уйдут?

— Тогда мы будем знать, что сделали все, что могли. Но они не уйдут. Бабушка не позволит.

Мы подъехали к дому Софы. Во дворе уже стояли два автомобиля — наш семейный Mercedes и огромный черный внедорожник Баграмянов. Мое сердце упало куда-то в каблуки.

— Они уже здесь, — прошептала я.

— Смелее, — он выпустил мою руку и обнял меня за плечи, притянув к себе. — Помни, ради чего мы это делаем.

Мы вошли. Дом, обычно такой уютный и пахнущий пряностями, сегодня был наполнен ледяным напряжением. В гостиной, на двух противоположных диванах, сидели мужчины. С одной стороны — мой дядя Виктор и Антон. Их лица были каменными, руки скрещены на груди. С другой — Арам Баграмян, отец Левана, и его младший брат, Дато. Арам смотрел куда-то в пространство перед собой, его поза была исполнена молчаливого величия и неприязни.

Софа, как генерал на поле боя, восседала в своем большом кресле между ними. Она была одета в свое лучшее черное платье, а на лице — выражение непоколебимого спокойствия.

— А, вот и наши молодые, — сказала она, и ее голос прозвучал как колокол, разбивающий тишину. — Проходите, садитесь.

Мы сели на два свободных стула, оказавшись между двумя враждующими лагерями. Воздух был настолько густым, что им можно было резать ножом. Никто не смотрел ни на кого.

— Ну что ж, — начала Софа, ничуть не смущаясь атмосферы. — Пока я накрываю на стол, вы, мужчины, можете… помолчать. И подумать. Подумать о том, что важнее — ваша гордость или счастье ваших детей.

Она поднялась и ушла на кухню, оставив нас в гробовой тишине. Минуты тянулись мучительно долго. Антон нервно барабанил пальцами по колену. Арам изучал узор на персидском ковре. Дядя Виктор смотрел в окно.

Первым не выдержал Антон.
—Я не понимаю, зачем мы здесь. У нас нет ничего общего.

Арам медленно перевел на него взгляд.
—Молодой человек, у нас есть кое-что общее. Мы оба не хотим этого позорного союза.

— Позорного? — вскипела я, не в силах молчать. — Почему он позорный? Потому что я не из вашей семьи?

— Потому что ты из семьи врунов и предателей! — рявкнул Арам, ударив кулаком по подлокотнику.

— А ты из семьи деспотов и гордецов! — вскочил Антон.

Леван поднял руку.
—Хватит. Мы собрались здесь не для того, чтобы снова бросаться оскорблениями.

— А для чего, сын? — с ледяной вежливостью спросил Арам. — Чтобы я благословил твое безумие?

В этот момент вернулась Софа.
—За стол! — скомандовала она так, что все невольно вздрогнули и повиновались.

Мы переместились за огромный дубовый стол, ломящийся от яств. Софа усадила всех в определенном порядке — мой дядя и Арам оказались друг напротив друга. Леван сел рядом со мной, наша связь под столом была единственным источником тепла в этой ледяной пещере.

Первые десять минут все ели в полном молчании. Щелкали ножи, звякала посуда. Напряжение нарастало.

И тогда Леван отложил вилку и встал. Все взгляды устремились на него. Сердце мое замерло.

— Уважаемые главы семей, — начал он, и его голос был твердым и ясным, без тени неуверенности. — Я знаю всю историю нашей вражды. Я знаю, кто что сказал и кто что сделал. Я знаю обиды, которые мы нанесли друг другу. Но сегодня я хочу говорить не об этом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько любви и силы, что мне захотелось плакать.
—Я хочу говорить о Диане. О женщине, которую вы прислали ко мне как знак капитуляции, а она оказалась самым достойным противником и самым верным союзником, которого я когда-либо встречал.

Мой дядя смотрел на него, не мигая.
—Она пришла в мой офис, ненавидя меня, и могла унизить, когда я ошибся перед важными клиентами. Но она этого не сделала. Она спасла мою репутацию, потому что ее честность и благородство оказались сильнее ненависти.

Арам что-то пробормотал, но Леван продолжал, обращаясь теперь к моему дяде.
—Ваше семейство может гордиться такой дочерью. Она умна, сильна и верна вам. Так же, как и я верен своей семье. И именно поэтому… — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как я дышу. — Именно поэтому я не могу и не хочу идти против вас. Но я и не откажусь от нее. Я прошу у вас, Виктор, разрешения просить руки вашей племянницы. И я прошу тебя, отец, благословить наш союз.

Сказав это, он сел. В комнате повисла тишина, еще более оглушительная, чем до этого. Я видела, как дрогнуло лицо моего дяди. Он смотрел на Левана, потом на меня. В его глазах боролись гнев, обида, удивление и… что-то еще. Что-то похожее на уважение.

Тогда встала я. Ноги мои дрожали, но голос был твердым.
—Дядя, — сказала я тихо. — Я люблю Левана. Я видела его не только врагом. Я видела его с бабушкой, видела, как он заботится о своих людях, как он держит слово. Он человек чести. А разве не это главное? Разве мы не хотим для своих детей счастья?

Софа, сидевшая во главе стола, громко хлопнула ладонью по столу.
—Ну хватит! Вы все упрямцы, как ослы! Они любят друг друга! Разве это не прекраснее, чем ваши дурацкие споры о деньгах и обидах? Вы хотите лишить своих детей счастья из-за гордости? Из-за упрямства? Я этого не позволю!