Невеста для Джигита

Глава 11. В которой пустота громче крика, а молчание тяжелее камня

Три дня. Семьдесят два часа. Бесконечная вереница минут, каждая из которых была наполнена ледяной, оглушительной пустотой.

Леван не звонил. Не писал. Его молчание было тяжелее любого обвинения, громче любого крика. Я пыталась сама ему позвонить — сначала на третий час, потом к концу первого дня. Он сбрасывал. После пятого звонка его телефон был выключен.

Я не находила себе места. Офис стал тюрьмой, дом — камерой пыток. Я отменила все встречи, сославшись на болезнь, и целыми днями бесцельно бродила по дому, подбирая осколки нашего счастья. Брошь Арама на туалетном столике, его забытые солнцезащитные очки на полке, запах его парфюма, который все еще витал в моей спальне.

На третье утро ко мне приехала Софа. Она пришла без предупреждения, сгорбленная и печальная, с корзинкой, полной еще теплых хачапури.

— Садись, дочка, — сказала она мягко, указывая на стул на кухне. — Ешь. Ты худая, как тень.

Я молча села, покорная, как автомат. Она налила мне чаю и села напротив, ее мудрые глаза изучали мое опустошенное лицо.

— Он не здесь, — сказала она наконец. — Уехал. Не сказал куда. Не отвечает никому. Даже отцу.

Мое сердце сжалось от новой боли. Он сбежал. Как и предсказывала Карина.

— Бабуло, — мой голос прозвучал хрипло от непролитых слез. — Что я наделала?

— Ты испугалась, — просто сказала она. — А когда любишь, страх — самый страшный враг. Он отравляет разум и заставляет видеть врагов в тенях.

— Но она... она говорила такие ужасные вещи... И это кольцо...

— Кольцо — это кусок металла и камня, — отрезала Софа. — Оно не может любить. Не может держать тебя ночью. Не может смотреть на тебя так, как смотрит на тебя мой внук. Ты позволила куску камня затмить свое сердце.

Она была права. Я знала, что она права. Но осознание этого лишь усиливало боль.

— Что мне теперь делать? — прошептала я, чувствуя себя потерянным ребенком.

— Ждать, — сказала Софа, накрывая мою руку своей теплой, морщинистой ладонью. — И верить. Если то, что между вами, — правда, он вернется. А если нет... — она тяжело вздохнула, — тогда, может быть, это и к лучшему.

Она ушла, оставив меня наедине с ее словами и запахом свежей выпечки. Ждать. Самое трудное.

---

Тем временем в семье Минаевых царило неловкое молчание. Дядя Виктор, узнав о нашей ссоре, не стал говорить «я же предупреждал». Он просто как-то постарел за одну ночь. Антон же, к моему удивлению, оказался неожиданно supportive.

— Ну, поругались, — сказал он, заглянув ко мне вечером с пиццей. — Бывает. У него характер еще тот, а ты... ты тоже не подарок. Но вы же не из-за ерунды поссорились.

— Я усомнилась в нем, Тош, — призналась я, разбирая кусок пиццы без всякого аппетита. — Я поверила его бывшей невесте больше, чем ему.

Антон свистнул.
—Жестко. Ну, если он тебя любит, простит. А если нет... его потеря.

Его простая, солдафонская логика почему-то утешила меня. Возможно, потому, что в ней не было сложных психологических заморочек. Было черно-белое восприятие мира, к которому я вдруг отчаянно захотела вернуться.

---

На четвертый день я не выдержала. Я села в машину и поехала туда — на тот самый участок у озера. Мне нужно было увидеть место, где все началось и, возможно, закончилось.

Было холодно. Небо затянули свинцовые тучи, и ветер гнал по озеру серую рябь. Сосны стонали и скрипели, словно оплакивая чью-то потерю. Я стояла под той самой старой сосной, где мы мечтали поставить скамейку, и смотрела на пустоту, которая должна была стать нашим домом.

И тут я увидела его.

Он сидел на большом валуне у кромки воды, спиной ко мне. Плечи его были ссутулены, голова опущена. Он был в том же темном пальто, что и в день нашей ссоры, и казался таким же одиноким и разбитым, как и я.

Сердце мое заколотилось, застряв где-то в горле. Я не знала, что делать. Подойти? Уйти? Он еще не видел меня.

Ветер донес до меня обрывки его голоса. Он что-то говорил. Тихо, прерывисто. Я сделала несколько шагов ближе, стараясь не шуметь.

— ...и я думал, что это навсегда, — доносилось до меня. — Думал, что наконец-то нашел... того самого человека. А она... она так легко поверила. Как будто все, что было между нами, не стоило и выеденного яйца.

Я поняла, что он разговаривает по телефону. С кем? С отцом? С Дато?

— Нет, бабуло, я не могу, — его голос сорвался. — Я не могу вернуться и смотреть ей в глаза, зная, что она... что она так низко меня обо мне думала. Что она поверила этой... стерве.

Он разговаривал с Софой. И его слова, полные такой raw, неприкрытой боли, ранили меня сильнее, чем любая ярость.

Я не выдержала. Сухие ветки хрустнули у меня под ногами.

Он резко обернулся. Его глаза были красными от бессонницы, а на щеках блестели следы слез. Увидев меня, он не выразил ни удивления, ни гнева. Только бесконечную усталость.

— Леван, — прошептала я, замирая в паре метров от него.

Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде была такая пропасть горя, что мне захотелось упасть на колени.

— Я... я не знала, что ты здесь, — солгала я.

— А зачем ты здесь? — его голос был хриплым и безжизненным. — Пришла посмотреть на руины?

— Я пришла... потому что это единственное место, где я еще чувствую тебя.

Он усмехнулся, коротко и горько.
—Чувствуешь? А тогда? Тогда ты что чувствовала, когда слушала Карину? Когда брала в руки это проклятое кольцо?

— Я чувствовала страх! — выдохнула я, и слезы, наконец, потекли по моим щекам. — Я испугалась, Леван! Испугалась, что все, что у нас есть — это иллюзия! Что я просто бунт против твоего отца! Что ты пожалеешь о своем выборе!

— И ты не подумала просто спросить меня? — он встал, и его фигура на фоне хмурого неба казалась гигантской. — Ты не подумала дать мне шанс объясниться? Нет. Ты сразу приняла сторону той, которая мечтает нас разрушить!

— Потому что она была частью твоей жизни, о которой ты молчал! — закричала я в ответ, ветер уносил мои слова. — Ты построил между нами стену из своего прошлого, а когда я попыталась заглянуть за нее, ты назвал это предательством!