Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото

Глава 1. Венок, который всё испортил

Утро началось с пропажи сапог.

Марья Остуда стояла посреди избы босая, в нижней рубахе и с таким выражением лица, при котором даже мыши за печью старались не шуршать. На лавке уже лежали вещи, приготовленные к походу в лес: холщовый мешочек, нож для трав, пучок красной нити, берестяная коробочка с солью и обережный венок, сплетённый с вечера из полыни, зверобоя и рябиновой ветки.

В печи дотлевали угли. От подвешенных под потолком трав тянуло сухой мятой, горькой полынью и летним полем. За окном просыпалось Заречье: сердито кричал петух, хлопнула калитка, скрипнул колодезный ворот. Утро обещало быть обычным и почти мирным, если бы не сапоги, которые бесследно исчезли именно тогда, когда Марье нужно было уходить.

Она заглянула под лавку, потом за сундук, потом осторожно наклонилась к печи и посмотрела в тёмный угол, где обычно копилась всякая домашняя мелочь, пропадавшая по неизвестной причине и возвращавшаяся в самый неподходящий день. Сапог там не было.

— Тихон, — произнесла она негромко.

За печью кто-то едва слышно сопнул.

Марья выпрямилась. Спокойствие у неё было редкое, ценное и обычно заканчивалось быстрее, чем мёд на ярмарке.

— Тихон, я спрошу один раз. Где мои сапоги?

Сопение прекратилось.

— Не знаю я никаких сапог, — буркнули из-за печи так невинно, что у Марьи сразу зачесались руки.

— Значит, сами ушли?

— Может, им тоже надоело по лесам таскаться.

Марья прикрыла глаза, вдохнула поглубже и напомнила себе, что домового убивать нельзя. Во-первых, нехорошо. Во-вторых, нового приваживать хлопотно. В-третьих, этот, несмотря на вредность, всё-таки следил, чтобы ночью в избе не сквозило, а молоко не скисало без причины.

— Если сапоги сейчас же не окажутся у двери, — сказала она ровно, — я устрою в доме уборку.

За печью стало подозрительно тихо.

— Большую уборку, — добавила Марья. — С полынью, солью и молитвами на все углы.

Из-за печи тут же вылез Тихон. Домовой был маленький, лохматый, в старом жилете, который давно потерял цвет, но не достоинство. На лице у него застыло выражение обиженного главы семьи, чьи разумные решения опять не оценили.

— Вот сразу угрозы, — проворчал он, отряхивая с плеча сажу. — Сразу солью. А я, может, о тебе пекусь.

— Печёшься ты обычно тогда, когда у меня что-нибудь пропадает.

— Потому что сама ты о себе не думаешь, — заявил Тихон и ткнул пальцем в сторону окна. — Опять в лес собралась. Одна. С утра. Небось к болоту полезешь, где в прошлом году кикимора Федосьину козу увела.

— Федосьина коза сама кого хочешь уведёт.

— Не перебивай старших.

Марья посмотрела на него сверху вниз.

— Тихон, где мои сапоги?

Он насупился.

— В надёжном месте.

— В надёжном — это где?

— Там, где ты их не найдёшь.

— Прекрасно. Сейчас я тоже найду надёжное место для твоей любимой лежанки. Во дворе. Под дождём.

Тихон ахнул так, будто она предложила сжечь родовую святыню.

— Злая ты, Марья. Вот потому и одна.

— Я одна не потому, что злая, а потому что не дура.

— Девке одной нельзя. В доме мужик нужен.

— У меня ты есть.

— Я домовой. Я по хозяйству.

— Вот и хозяйствуй. Сапоги верни.

Тихон всплеснул руками и припомнил ей всех женихов разом: кузнеца, мельника, старостиного племянника. Каждый, по его мнению, был по-своему хорош. По мнению Марьи — по-своему опасен для её терпения.

Домовой оскорблённо засопел, а Марья тем временем снова оглядела избу. Сундук с холстами стоял закрытый. Корзина была готова. Венок лежал на столе, будто спокойно ждал, пока хозяйка разберётся с домашним заговором против её свободы.

Крышка второго сундука, где хранилась сушёная крапива, была прикрыта неровно. Марья медленно подошла к нему, подняла крышку и вдохнула терпкий крапивный дух. Поверх сухих стеблей лежали её сапоги — целые, невредимые и совершенно виноватые на вид. Один был обмотан красной ниткой.

Она взяла сапог двумя пальцами и молча повернулась к Тихону.

— Это не то, что ты подумала, — поспешно сказал домовой.

— А что я подумала?

— Что я к сапогу жениха привязал.

— А ты?

Тихон отвёл глаза.

— Ну… не жениха. Так, дорожку к судьбе.

Марья медленно сняла нитку. Красная, тонкая, с крошечным узелком на конце. На скорое замужество, на послушную долю, на счастье, которое почему-то всегда кто-нибудь пытался завязать без её согласия. Она бросила нитку в печь, и та вспыхнула коротко и сердито.

— Слушай меня внимательно, Тихон. Ещё раз привяжешь к моим сапогам жениха — я тебя самого выдам замуж.

Домовой моргнул.

— Кого? Меня?

— За кикимору. У неё как раз характер подходящий.

— Марья!

— Будешь жить в болоте, беречь семейный очаг из тины и учиться не распоряжаться чужой судьбой.

Тихон побледнел под сажей. Марья обулась, затянула пояс и вернулась к столу, чтобы проверить припасы. Нож для трав лёг в боковой кармашек корзины; лезвие было короткое, удобное, заточенное так, что легко срезало стебель и не рвало корень. Чистую тряпицу она свернула вчетверо и уложила рядом. Глиняный пузырёк, закупоренный воском, звякнул о берестяную коробочку с солью. Кусок ржаного хлеба, завёрнутый в холстину, отправился сверху.

Тихон наблюдал молча, но молчал он громко. Всем своим видом показывал, что у него есть мнение: тяжёлое, обиженное и готовое упасть Марье на голову при первой возможности.

— Говори уже, — не выдержала она.

— А чего говорить? Ты всё равно самая умная во всём Заречье. Куда тебе домового слушать.

— Если бы я слушала домового, сейчас сидела бы босая у печи и ждала жениха, который случайно зацепился бы за красную нитку.

— Между прочим, красная нитка — дело серьёзное.

— Я заметила. Особенно когда ею пытаются связать мне ноги.

Марья взяла со стола обережный венок и на миг задержала его в руках. Он был сплетён не для красоты, хотя выглядел ладно: сухой василёк синел между узкими листьями полыни, зверобой держался золотистыми звёздочками, рябиновая веточка краснела сбоку, будто маленькая искра. Между стеблями шла тонкая нить с узелками — семь узлов на дорогу, три от чужого глаза, один от дурного шёпота.