Невеста для ректора или кикимора от Бога

Глава 1: Москва магическая

Глава 1: Москва. Вокзал для своих

Дождь в деревне Селиваново был не просто погодным явлением. Он был надоедливым, пронырливым существом, которое лезло во все щели, монотонно барабанило по прохудившейся крыше и разводило грязь на единственной улице, превращая ее в бурое месиво. Но Василисе Петровой было не до дождя. Она вела с ним войну.

— Чтоб тебя пусто взяло, — ворчала она, залезая по скрипучей лестнице на чердак старого бабкиного дома. В руке она сжимала не молоток и гвоздь, а старую веревку, сплетенную в девять нитей, и банку с последним вареньем из крыжовника. — Сиди себе, течи не допущай, сырости не пущай, до поры до времени крепись-держись...

Это был не ремонт. Это был заговор. Самый что ни на есть настоящий, бабкин, от протечки. Магия. Та самая, от которой Василиса краснела и которую тщательно прятала ото всех, особенно от тетки, что считала ее дар «блажью да деревенщиной». Полезным курьезом, годным лишь для того, чтобы яйца на Пасху красить да молоко от сглаза заговорить.

Закончив последний узел и плюнув через левое плечо, Вася отползла в сторону и затаила дыхание. Капли, весело стучавшие по жестяному ведру в углу, затихли. С потолка перестала сыпаться труха. Да даже дождь за окном будто присмирел, его шум сменился с назойливого барабанного боя на мягкий шелест.

— Получилось, — выдохнула она с недоверчивым облегчением, чувствуя знакомое слабое покалывание в кончиках пальцев — след ушедшей силы.

И в тот же миг со стороны улицы раздался оглушительный грохот, от которого задрожали стропила. Вася вздрогнула и пригнулась. Что-то тяжелое и звонкое, будто молния в упор, ударилось о скворечник, висевший на старой яблоне под окном. Из щелей скворечника брызнул ослепительный, неземной свет, залив все вокруг синевой летней грозы. Воздух запах озоном и жженым деревом.

Сердце Васи колотилось где-то в горле. Осторожно, как партизан, она подползла к слуховому окну, заляпанному грязью, и выглянула.

Скворечник дымился, как головешка. А под яблонею, прямо в лужу, упал сверток. Не простой. Он был из тонкой, похожей на змеиную кожу материи, перевязан шелковым шнурком с металлической печатью. И от него исходило едва уловимое потрескивание, будто от разряда статического электричества, и слабый, но настойчивый зов. Он словно звенел в самой глубине ее сознания.

Ноги сами понесли ее вниз. Она выскочила во двор, не чувствуя под босыми ногами холодной грязи, и подхватила сверток. Он был теплым на ощупь, почти живым. Печать изображала стилизованную молнию, заключенную в семиконечную звезду. Дрожащими пальцами она разорвала шнурок.

Внутри лежал лист плотной, дорогой бумаги с водяными знаками. Чернила на нем переливались, как жидкое золото, и буквы складывались в слова сами собой, будто кто-то невидимый выводил их прямо у нее на глазах.

«Магическая Академия "Семи Ветров" г. Москва Приглашает ВАСИЛИСУ ПЕТРОВУ на вступительные испытания по направлению "Высшая магия" Явиться к Вратам до заката солнца в день осеннего равноденствия.»

Вася несколько раз перечитала текст. Потом ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не спит. Она посмотрела на свой заговоренный чердак, на покосившийся скворечник, на лужи во дворе. Высшая магия. Москва. Академия.

Это была насмешка. Должна была быть насмешка. Чью-то жесткую, нелепую шутку. Может, ребята из райцентра подшутили? Но они не знали о ее «странностях». Да и как они могли создать такое?

Она перевернула листок. На обороте те же золотые чернила начертали: «Носитель уникального дара. Призыв не подлежит обсуждению.»

В груди что-то екнуло. Уникальный дар? Эта ее «бытовуха», за которую тетка постоянно корила? Из-за которой она сама ночами кусала подушку, чувствуя себя ущербной, ведь настоящие ведьмы из бабушкиных сказок летали на помелах, а не заговоривали проклятые трубы?

Но сверток в руках был настоящим. Чернила светились, обжигая взгляд. А где-то глубоко внутри, в самом нутре, проснулась и встрепенулась дикая, глупая, детская надежда. А что, если... Что если это правда? Что если ее дар — не что-то стыдное, а наоборот? Что если есть место, где поймут, почему молоко скисает у нее в руках, если она расстроена, и почему белье после стирки становится мягким, как лепесток?

Мысли путались. Страх гнал прочь эту крамольную идею. Москва! Академия! Да она там задохнется, потеряется, опозорится. Она же даже нормально заклинание прочитать не может, только шептать бабкины приговорки.

Три дня она металась. Прятала сверток под матрас, потом доставала и снова вчитывалась в золоченые строки. Она пыталась убедить себя, что это розыгрыш. Ходила на почту – нет ли подвоха? Спрашивала у соседей – не прилетало ли к ним чего? Но все лишь пожимали плечами. Сомнения глодали ее изнутри.

Решение пришло ночью. Оно было тихим и простым. Если это обман – она вернется. Посмеется над своей глупостью и будет жить дальше. Но если это, по счастливой, невозможной случайности, правда... и она не поедет... она никогда себе этого не простит. Эта мысль жгла сильнее страха.

У нее были деньги. Небольшая, но тщательно собранная сумма, которую она годами откладывала по копейкам в жестяную банку из-под чая. «Фонд новой стиральной машины». Старенькая «Вятка» уже трещала по швам и грозила в любой момент затопить и их дом, и соседей. Каждая монетка в той банке была выстрадана: отказом от новой кофты, лишней порцией варенья, проданными на рынке ягодами. Теперь Вася с чувством острого, почти физического укола вины вытряхнула купюры и мелочь на стол. Хватит на билет в оба конца и на несколько дней в столице, если сильно экономить. Она представляла, как тетка хватается за сердце, увидев пустую банку. Как сама она будет стирать вручную еще бог знает сколько лет. Но мысль о том, что путь назад был оплачен ее же кровными, ее же мечтой, придавала странной решимости: отступать стало некуда. Она сожгла все мосты.

Сборы были недолгими, но мучительными. Что взять с собой в магическую академию? Книгу заговоров, потрепанную до дыр, с бабкиными пометками на полях? Пучок засушенных трав, собранных на заре по росе? Или лучше притвориться «нормальной» и взять единственное приличное платье и туфли на каблуке, в которых она чувствовала себя нелепой курицей?