Невеста для ректора или кикимора от Бога

Глава 5: Неожиданная защитница

Тишина в комнате была звенящей, нарушаемой лишь мерным тиканьем ходиков и довольным посапыванием Шуршуна. Вася сидела, глядя на идеально целую чашку в своих руках. Внутри боролись два чувства: тихая радость... и горькое осознание сегодняшних провалов. Но сила, идущая от самой земли — от теплого дерева кровати, от знакомого запаха дома, что еще хранила ее подушка, — понемногу брала верх над отчаянием.

Раздался сдержанный, но настойчивый стук в дверь. Шуршун насторожился и издал недовольное «кхр».
— Василиса Петрова? Вас просит к себе профессор Бабурова. Если вам удобно, — произнес за дверью вежливый, но безличный голос молодого парня-старшекурсника.

Сердце Васи сжалось. Не от страха, а от тяжелого предчувствия. Конец. Значит, все же конец. Ректор не стал утруждать себя — передал неприятную миссию через других. По-барски.
— Сейчас, — четко ответила она, вставая и проводя ладонями по платью, будто смахивая пыль сомнений. — Иду.

Она не стала спешить. Подошла к умывальнику, плеснула на лицо холодной воды — не чтобы смыть слезы, а чтобы освежить мысли, стряхнуть оцепенение. Взяла с тумбочки свою старую, отполированную временем гребенку и медленно провела ею по волосам. «Встречать надо с честью, как учила бабка. Как бы ни было». Шуршун, видя ее собранность, прыгнул на плечо, и его спокойная, уверенная тяжесть стала ей опорой.

Академия в вечерних сумерках дышала иначе. Дневная суета сменилась таинственной, глубинной жизнью. По стенам бежали не только отсветы заката, но и призрачные тени — духи-хранители, невидимые днем. Где-то в нише зашептались два портрета старых волхвов, замолкая при ее приближении. Где-то с потолка капнула светящаяся роса и растаяла в воздухе. И сквозь толщу камня доносился ровный, мощный гул Москвы — как биение огромного сердца, в такт которому теперь стучало и ее собственное.

Она шла не быстро, но и не медленно. С прямой спиной. Она шла не на казнь, а на последнюю в своей жизни встречу в этих стенах. И была полна решимости сохранить свое лицо. Простое, деревенское, но свое.

Кабинет Бабуровой находился в крыле, которое пахло... так знакомо и родно, что дыхание перехватило. Пахло точно так же, как в бабушкином чулане, где сушились травы, стояли глиняные крынки с мёдом и настаивались целебные зелья. Пахло домом. Дверь была низкой, дубовой, с огромной железной скобой вместо ручки.

Вася замерла, собираясь с духом. Шуршун на ее плече насторожился.

— Входи, красна девица, не стой на пороге, тепло выпускаешь! — раздался из-за двери хриплый, но полный жизни голос, в котором слышались и доброта, и стальная воля.

.— Вы... вы меня за... за отчислением? — выдавила наконец Вася, гордо выпрямив спину и глядя старухе прямо в глаза. Она не будет унижаться.

Старуха фыркнула так, что даже угли в печурке вспыхнули ярче.

— Отчислить? Такой-то алмаз? Да я сама Громова на колени заставлю, чтоб он тебя умолил тут остаться! — она пристально посмотрела на Васю. — Слышала, как ты сегодня на «Основах» блистала. И на левитации. Лучшее представление за последние полвека, доложу я тебе. Захар Заваркин чуть со студа не свалился от смеха, хоть и виду не показывает, кислятина.

Вася не опустила взгляд, лишь губы ее дрогнули. — Я не специально. У меня получается так, как у меня получается. Я не умею иначе.

— А кто сказал, что ты должна уметь, «как они все»? — Бабурова наклонилась вперед, и ее глаза заблестели. — Они — это кто? Детки папенькины, маменькины, выученные по книжкам, как сороки говорить? Их магия — выхолощенная, парниковая. Для показухи. А твоя... — она вдруг ткнула костлявым пальцем в грудь Васи. — Твоя магия от земли. От жизни. Она сильная, потому что простая. Потому что нужная.

Вася замерла, не в силах вымолвить ни слова. Никто, никогда не говорил с ней о ее даре таким тоном. Не с насмешкой, не со страхом, а с... уважением.

— Я... я просто чашку починила, — растерянно прошептала она.

— И слава Богам! — воздела руки старуха. — А что, по-твоему, важнее: летающую тарелку заставить плясать или чашку целой сделать? Чай из целой чашки пить куда приятнее, я тебе скажу. Твоя бабка, Матрена, да будет ей легкой память, тоже слыла великой ведуньей. Не молниями мечущими, а тем, что хлеб у нее всегда удачный был, скотина не болела, и ссоры в доме она заговаривала. Это и есть самая сильная магия. Жизнь налаживать.

Вася слушала, разинув рот. Она и не знала, что Бабурова знала ее бабку.

— Вы... вы ее знали?

— Как же, — смягчился взгляд старухи. — Мы с ней на сходках волхвов видались. Она последней из Рязанских держалась, на старые обряды. А теперь ты здесь. И дар ее в тебе. Только ты его стыдишься, как последнюю обноску. Ты пытаешься не свою песню петь, вот у тебя и не получается.

Она поднялась с кресла, подошла к полке и сняла небольшой глиняный кувшин.
— На, пей, — протянула она Васе. — С медом и мать-и-мачехой. От нервов.

Вася машинально сделала глоток. Теплый, терпкий напиток обжег горло, но сразу же разлился по телу умиротворяющим теплом.

— Слушай сюда, дитятко, — голос Бабуровой стал серьезным, но в нем зазвучала не только суровая правда, но и знающая ухмылка. — Громов — он сильный. Очень. Но он... замороженный. Он магию как высшую математику понимает. По формулам. А жизнь — она не по формулам идет. Она по чувству. Ты ему заноза в одном месте, потому что ты эту самую жизнь напоминаешь. Он тебя не сломать хочет, дитятко, а приручить. Понять, куда ты в его безупречные уравнения вписываешься. А такие, как ты, не приручаются. Вы либо ломаетесь, либо всех вокруг себя переделываете под себя. Вот его и бесит. А ты не ломайся.

— Я и не собиралась, — твердо ответила Вася, и это была правда. — Но как? Они все надо мной смеются. А его задания...

— А ты в следующий раз на его уроке не пытайся молнию из пальцев высечь, — хитро прищурилась Бабурова. — Сделай по-своему. Чувствуешь, что не выходит заклинание — шепни заговор на крепость дерева, чтоб парта под ним не провалилась, когда он облокотится. Или навей на его мантию тишину, чтоб все его важные бумаги перестали шелестеть и отвлекать его. Посмотрим, что он скажет. Сломать он тебя хочет? Пусть попробует выдержать твой напор. Ты не борись со своим даром. Возглавь его. Он тебя не подведет.