Невеста хозяина реки

Глава 2. Подарки и предсказания

Половину дня крутилась Зоряна у печи. И тесто поставила, и ягоды отмочила, и творог прибрала. Зарумянилась от жара, но улыбки не спускала с лица.

— А это тебе! — самый первый блин, по своему обычаю, положила в блюдце и поставила его у дальней стены в темном уголке избы.

Домовой мелькнул темным пятном, мохнатым паучком рядом – запахи давно вскружили его нутро, пробудили аппетит, заставили ярче гореть маленькие оранжевые глазки.

Зоряна хитренько прищурилась.

— Приятно отобедать, — ласково проговорила. А потом притворно грустно глянула в потолок, туда, где ночью завывала метель в щелях. — Ах, я и пироги бы скорее испекла, да тесто все не поднимается, а то бы и пирогами попотчевала!

На блинок в блюдце легла маленькая мохнатая лапка анчутки. В румяный бок впились острые зубки. С удовольствием принял лакомство житель избы, и Зоряна расплылась в довольной улыбке.

Глядь – и тесто поднялось, как на глазах. И печь жарче начала играть огнем внутри, и каша разбухла, словно два дня вымачивалась в крутом кипятке.

— Ах, спасибо, ах, спасибо! — закрутилась юлой по комнате в делах Зоряна.

Подношение дало эффект, и девушка с удвоенной энергией взялась за дела. Совсем скоро подоспел и компот из черной рябины, и сладкая праздничная тыквенная каша, и пироги с терпкой калиной.

— Я – к Ачаже, подружке, в деревню! Угостимся пирогом, а после – и домой. Ты – главный в доме! Огонь храни, чужих не пускай!

Закутала длинную тяжелую косу в жгут, убрала под меховую шапочку. Поверх набросила платок с вышивкой – так, чтобы спрятать проплешинки от моли. Свою шубку, что висела в сенях даже натягивать не стала – рукава давно коротки стали, достала шубку сестры. Неудобная, тяжелая, но зато хоть сравнительно целая.

В одну руку – туесок с пирогами, в другую – длинную палицу, и за порог. У раскидистой ели прищурилась: увидела, что лес не принял отцово подношение. Тревожно кольнула в сердце иголкой, но тут же прогнала бедовые мысли из головы.

— А меня поддержи, — положила кусок пирога у красивой лапы, наполовину утопленной в снегу. Кусок тотчас же вошел в снег, в глубину, легко и быстро, как раскаленный острый нож в масло, и пропал.

Зоряна улыбнулась, от чего ямочки на щечках расцвели на мгновение нежными ландышами, и потопала по одной ей видимой дорожке, распевая тихонько песни, поднимая настроение. Лес отзывался песням своими негромкими звуками, привычными с детства.

Привлеченные веселыми напевами, за ней последовали три мохнатых анчутки, прыгая от одной сосны к другой, сбивая свежий снежок, и скопище снежинок летело вниз медленным прозрачным водопадом.

Вдалеке лесовичкам отозвался дятел. Постучал по коре. Подумал еще немного, снова постучал.

Потерлись друг о дружку два почти обвалившихся дерева, глухим стоном взбудоражив белок рядом.

Пушистые зверьки прыгнули по очереди на ветку елки, на ствол сосны, замерли прямо у сугроба, блестя черными умными глазками-бусинками.

Зоряна дернула за ветку елки, покрытой белоснежным покрывалом, как за веревку колокола, и завизжала, как маленькая, радостно и весело, когда снег обвалился сухой колючей лавиной прямо на нее, легонько царапая лицо, тая на покрасневших от долгого пути щеках.

Наконец, добралась до деревни.

Вышла из леса, поклонилась по обычаю последней сосенке и тут же побежала по расчищенной дороге вперед. Теперь идти было гораздо легче – за день дорогу широко утоптали люди, которым с раннего утра понадобилось по делам, умяли сани да телеги широкими тяжелыми колесами.

Закинула снежок в окно последнего дома, но даже не дождалась, когда стекло отзовется утробно и недовольно – со всей силы потянула на себя тяжелую дверь избы.

— А вот и я! — отряхнула веником с шубки снег, попрыгала сначала на одной ноге, потом – на другой, избавляясь от сугробов, которым одарила зима в пути.

— Зоряна! Зоряна!

Со всех углов посыпалась малышня. Девушка счастливо расхохоталась, раскинула руки, принимая в объятья детей. Сначала крохотную Малю, потом – белоголового Веркува, и только после – верткую Кайзу.

Холодными с мороза ладонями ошпарила Веркува, тот завизжал, заплакал, но быстро успокоился. Вложила, как новорожденного птенца, снежок в руки Мале, и та давай разглядывать его, как чудо чудное, не замечая, что снежок сразу начал таять в горячих ладонях, проливаясь на дощатый пол каплями.

— Зоряна! Кончай мне тут сырость разводить! — недовольно подала голос от окна подружка.

— Что высматриваешь там, Ачаже? — тут же подскочила к товарке Зоряна.

Прижалась к окну носом, оставляя на стекле пар, на котором начала рисовать пальцем ветвистые рога оленя.

— Парни гулять идут, — мечтательно выдохнула Ачаже. Перекинула с плеча на плечо косу с новенькой шелковой лентой. Бросила быстрый злой взгляд на сестер и братишку, развернувших кипучую деятельность со снежком, перекидывая друг другу, пока тот не растворился в разгоряченных пальцах. Сразу стало понятно: не хотела сидеть с малышами, да мать заставила.

— Ой и пусть себе, — протянула Зоряна, стягивая платок и шапку, которую второпях забыла снять в сенях. — Я пироги принесла, булки – угощаемся, мой новый день рождения отмечаем!

Ачаже протянула руку и погладила толстую косу подружки.

Посмотреть было на что, и девушка в который раз подивилась, как можно было отрастить такие волосы у них в деревне, да что там, в дремучем лесу! Серебристые, как свет полной луны в безветренную ночь, прямые, как река, ни единого колтуна, послушные, как сытая кошка. Ни у кого таких не было, никогда не видела подобного, даже на базаре в городе, куда съезжаются люди отовсюду.

Ачаже покосилась на свою косицу. Та же новая шелковая лента, что мать подарила на днях, стала казаться серой, потеряла очарование и прелесть. Ее волосы даже дорогая тряпица с серебряными монетами так не украсит, как украшают лицо и облик Зоряны ее волосы.

Завистливо выдохнула: подружка даже не старается украсить свое богатство, только перевязывает кончик веревочкой, выцветшей от стирки и времени лентой.