Невеста хозяина реки

Глава 4. Кто привидится во тьме

Небо холодное, низкое. Лучи зимнего солнца скупо скользят по верхушкам деревьев. Но и они не в силах разбудить лесных великанов. Зимний лес как будто спит чудесным волшебным сном. Деревья укутаны в роскошные снежные одежды. Маленькие изящные ёлочки стоят в нарядных пушистых белых шубках. Мохнатые сосны-великаны нахлобучили высокие боярские меховые шапки. Тёплые зимние тулупы надели могучие дубы. Красиво серебрится иней на ветках застывших берёз и рябин.

Девушки быстро доходят до священного дерева – мимо него пройти нельзя, он и есть центр молельной рощи.

Его величественные ветви, словно руки древнего гиганта, тянутся к звездам, которые мерцают в холодной ночи, словно бриллианты, рассыпанные по бархату небес. Ствол дерева, мощный и морщинистый, хранит в себе память веков, его кора, покрытая инеем, сверкает в лунном свете, как драгоценный камень.

Корни дерева, глубоко уходящие в землю, словно нити, связывающие его с самой душой леса. Они обвивают камни и скалы, словно защищая их от времени и забвения. Вокруг ствола, словно в тихом поклонении, стоят молодые деревца, которые, словно дети, смотрят на своего великого предка с уважением и восхищением.

Ветви дерева, покрытые снегом, словно вуаль невесты, изгибаются и качаются под легким дуновением ветра. Их хруст под ногами путников звучит, как древняя музыка, которую никто не слышал, но все чувствуют. Листья, давно опавшие, лежат на земле, словно золотые монеты, разбросанные щедрым великаном.

Девушки зажигают лучину, разводят костер рядом. Своими всполохами он оживляет поляну, и придает торжественность происходящему. Потому девушки не смеются больше, а работают сосредоточенно.

Ачаже достает все припасенное для гадания. Это металлический сосуд, кусок олова, топор.

— Пора! — Зоряна делает все так, как учили старшие женщины. Гадают так девушки не впервой, но недостаточно часто – и боязно, и страшновато, и пользоваться благословением молельной рощи по пустякам не привычно.

Ачаже придерживает металлический сосуд, в котором плавится олово.

Терпит, ждет.

А когда кусок становится серебристой водой, дает команду глазами – все готово.

Первая льет она олово на топорище. А все склоняют любопытные головки вкруг: что-то там покажется? Кто придет?

Олово растекается по топорищу сначала бесформенной массой, а потом принимает очертания, которые каждая может понять по-разному. Одной видится хвост волка, другой – метла в избе. Третья думает, что облако показывает растопленное олово.

И только Зоряна и Ачаже видят, что это лиса. Хитрая, проворная, своего не упустит. Ачаже бросает быстрый взгляд на Зоряну. Та ухмыляется.

— Это царский венец, — горделиво говорит она вдруг. — Точно вижу, венец и есть.

— Или гребень для волос, — спокойно отвечает Зоряна, убирая застывший образ с топора.

— И все же, я права, — Ачаже подхватывает свою лису двумя пальцами, подходит к священному дереву, привязывает ее на нитку, что обернута вкруг мощного ствола. Много, много фигурок уже хранит на себе дерево. Какие-то стали непонятными, нечитаемым кляксами – только опытный карт разберет, что же это. А какие-то сразу видны, определяемы.

Новенькая лиса ложится поверх быка. Блестит свеженьким боком.

— Моя очередь, — Зоряна передает топор товарке, а сама берет кувшин.

Льет на топорище олово аккуратно, знает, что капель на дне мало, должно на всех гадающих хватить. Тем более, что она сама многого не ждет, примет, что есть, а не поймет, - да и ладно. Но сама атмосфера накладывает отпечаток, волнение чувствуется, да и кажется вдруг, что само мироздание потрескивает, меняется будущее, перекраивается настоящее.

Трудно описать, что за волна поднимается от сердца к макушке, но захватывает она сразу, как олово начинает течь по топорищу, растекаясь так обильно, будто не три-четыре капли стекли из кувшина, а целая струйка расплавленного жира течет, или квас в жаркий день стекает в кружку.

Девушки ахают. Впервые видят, чтобы из трех капель так жирно, богато складывался узор. А олово растекается по топорищу, занимая полностью всю площадь, как живое, бежит то в одну сторону, то в другую, будто не металл это, а вода растеклась на столе у криворукой хозяйки.

— Сокол, кажется…

— Беркут это…

— Дятел, может?

— Змееяд, смотрите, какой клюв…

На топорище четко видна птица. Красивая, хищная, точная. С такой точностью изображена, будто не олово само стекло по топору, а искусный художник вырисовывал каждый изгиб пера, тушевал рисунок головы, крыла, острил когти на толстых лапах, придавал внимательное выражение глазам- бусинкам.

— Это могильник, — тихо говорит Зоряна, зачарованная красотой отлитого изображения. Орел красив. Как живой, смотрит в сторону, блестит оловом крыльев, будто замер в ожидании, принимает решение – взлететь вверх или задержаться здесь, у священного дерева, где девки решили свою судьбу прочитать заранее.

— А что это значит?

— Может быть, ты из родительского гнезда улетишь?

— Ну уж нет, Зоряна же решила свой век в глухом лесу доживать, — кривит губы Ачаже.

Зоряна проводит рукой зачарованно по плотному очертанию могильника. Он еще горячий, но не обжигает, и чудится кончиком пальца, будто в небольшой груди бьется настоящее сердце: ту-дух, ту-дух, ту-дух.

— Какой красивый…

И вдруг орел поднимает голову с топора, вращает маленьким зрачком. Расправляет свои крылья, ловит отблеск огня, разожжённого рядом, и все перья вспыхивают пожарищем, меняя цвет из серого в оранжевый. Будто птица –феникс он отлепляет свое тело от небольшого топора и взлетает вверх.

Делает круг над деревом, смотрит на каждую девчонку, замерзшую в шоке и испуге от происходящего, и улетает вверх, пропадая в черном, как бархат, небе.

— Аа-а-а-а-а-а!!!! — приходят в себя девчонки.

Бросают кувшин, топор в сторону, бегут не глядя по сторонам, забыв обо всем, толкаясь и крича от ужаса, волнения, страха.