Невеста хозяина реки

Глава 7. Выбор Зоряны

— Гостей свадебных? — вскочила на ноги девушка. Серебряная коса заплясала свой танец вокруг бедер, талии, плеч.

Зоряна метнулась сначала к окошку, потом – к печи, а после – к отцу, и снова обратно по тому же пути: окно-печь-кровать отца.

Волосы на лбу разлохматились, ручеек серебра вырвался из косы, прилип к виску, повторил изгиб шеи. Но Зоряне все равно – некогда заниматься косой, волосы прибирать, не до того! Жизнь решается, судьба меняется!

— И что же ты меня, продал ему?

Отец скривился – старшую дочь, Стояну, выходит, что продал за богатства, которые так быстро кончились – стрелы истончились, утки съелись, вино выпилось.

— Меня, — Зоряна ударила по грудине. — Сердце свое продал!

Кулачок застыл у солнечного сплетения.

— Мы бы на грибах, ягодах, запасах, что я собираю в лесу, прожили. Что, много нам нужно? Немного! А ты!

Отец вскрикнул от боли, острой, резкой, что пронзила руку, ударила в плечо, вонзилась острой стрелой в подреберье.

Зоряна кинулась к нему, протянула руку – помочь, защитить, отвести беду.

Янгелде выдохнул, откинул голову на стену из дерева.

— Я стар. Слаб. Куда мне с духами тягаться? На жизнь свою свободу твою променял, вот и весь ответ.

Зоряна вздохнула, перестала метаться по избе, села снова на лавку возле печи.

Действительно, что поделать – не сделаешь уже ничего, и так ясно, что отец не по доброй воле, не по своему желанию решился на такое. Вон как бледнеет, бусинами пота покрывается от боли и решения сложного.

— А знаешь что, — Зоряна вскочила. Глаз горит, улыбка щеки румянит. Руки в боки поставила, да ногой притопнула. — Пусть сам на себе женится.

— Чего это… — отец с беспокойством глянул в окошко, где уже кралась на мягких лапах темная ночь, время всех духов.

— А того это!

Она тоже посмотрела в окно, проследила за взглядом отца.

— Как он сказал тебе?

— «Жди свадебных гостей сегодня!», — память напрягать не нужно, лоб морщинами резать – тоже. Слова и без того на языке весь день, с начала злополучной рыбалки.

— Не получит он невесту!

Зоряна вскочила на ноги.

Отряхнула руки, остро глянула на печь, где притаились домовые.

Достала из закутка большой баул - сваренную утром кашу и пироги, замотанные одеялом, да полотенцами, чтобы не отдали тепло и сохранили жар до вечера к ужину для отца.

Отломила от булки увесистый край, поделила ее пополам. Одну положила в уголок, привычно, а второй – выскочила в сени и оставила там. Задобрила, значит, и нового домового. Те взъерошились, как волосатые паучки, приготовились в нужный момент прыгнуть, чтобы сцапать подношение, острыми зубами разорвать булку, вкусить сладкий и ароматный мед, что собирала Зоряна в конце лета.

Кашу выставила на стол – показала отцу.

А после взяла старую отцову шубу, вывернула ее изнанкой. Натянула на себя, подвязала старой веревкой, забытой в углу сеней, и приобрела вид от этого страшный и неприятный – так только блаженные ходят иной раз по деревням.

Косу свою обмотала несколько раз вкруг головы, завязала бечевкой, чтобы не упала, не выдала. Поверх закрепила платком, тоже старым, выцветшим от стирки и солнца с ветром, натянула отцову шапку.

— Ты чего же это… — забубнил Янгелде.

Зоряна ничего не ответила, только зыркнула на него быстрым взглядом, нервным, в котором, однако, совсем не чувствовалось ни капельки страха.

— Сам знаешь, отец. Жизнь девичья — медовая, жизнь бабья — собачья.

Янгелде, несмотря на сложность ситуации, фыркнул.

— И что же ты, решила…

— А у меня ни медовая, ни собачья не выходит…

— Ты чего надумала, Зоряна? А? А ну отвечай! — он даже подался вперед, несмотря на боль, которая снова загуляла, завибрировала в теле – растянутые сухожилия, вывихнутое плечо, ссадины на подбородке, замерзшая грудь – все разом напомнило о себе.

— Не пойду я замуж насильно. Ни за сына духа, ни за самого сильного парня в деревне.

— Куда ты? — голос отца сразу стал просящим, почти детским. Стало ясно: придется расстаться.

Зоряна уже стояла в дверях. Она оглядывала избу последним взглядом, словно хотела запомнить все, как есть, как было. И как выглядит окошко, и как дымится и пышет жаром печь, и отца, которого все же, придется оставить одного. Прощалась, стало быть.

— А я, отец, пойду к Стояне. Сестра сестру точно не прогонит, не предаст.

Янгелде прижал кулак к груди, но снова уцепился на повязку, побаюкал ноющую руку.

Зоряна будто очнулась. Рванула в сени, схватила торбу, самую маленькую, положила в нее соленой рыбки, высыпала в кулек закваски, мороженых да сухих ягод.

Неизвестно, как сложится дорога, а может и жизнь.

Можно ли будет вернуться? Нужно ли будет возвращаться? Кто знает…

А уже после, собравшись, прея под тяжестью мужской старой шубы, подошла к отцу. Села возле него на корточки.

— Прощай, отец. Не знаю еще, свидимся ли мы, нет ли. Береги себя. Отвары пей, траву заваривай. А если уж болеть будет – иди к лекарю в деревню.

Янгелде погладил дочь по голове – как кошечку, как новорожденную козочку. Редкая, и от того такая сладкая ласка. Зоряна опустила уголки губ, слезы закипели под ресницами, еще чуть-чуть – и прорвет плотину, польются горячие, соленые, опустошающие слезы, что волю забирают, силы лишают.

— Иди дочь, не думай обо мне.

Зоряна встала, поклонилась отцу.

Выбор сделан, а потому надо ему следовать. Чуть подняла подбородок вверх, кивнула анчуткам, прощаясь с ними, и, не мешкая, шагнула за порог.

А там провалилась в снег. Перебирая тяжелыми валенками, согнулась в три погибели под тяжестью отцовских шкур, и побрела вперед, к ельнику, за которым скрывалась дорога, которой никто никогда после свадьбы сестры и не ходил.

И только она отошла от избы, услышала звуки.

Точно, точно: гусли играют свадебные мелодии, смех женский слышен, перезвон монет на украшениях. Значит, свадебные гости к ней бредут…