Невеста хозяина реки

Глава 8. Свадебные гости

Зоряна ускорила шаг, но поняла, что сделала это напрасно: получалось, что она идет навстречу свадебным гостям, которых позвал водяной. А потому скукожилась, лицо платком обвязала, оставив только прорезь для глаза. Вторым видела только тряпицу и черноту.

Если не вглядываться, можно сойти за старика-лесовика, который бредет по темному лесу по своим делам: или шишки для огня собирает, или в избу бредет, чтобы забыться старческим недолгим сном. Такие бродили недалеко от деревни, а здесь, на окраине дремучего леса, заблудившихся не встречалось, однако справедливо думалось, что гости могут этого знать.

— Дойду до русла реки, а там сверну, — решила для себя Зоряна.

Плестись в шубе было тяжело, мало того, что она была тяжелой, так еще и пахла одновременно и водой, и сыростью, и плесенью, и пылью. Надо было получше выбить ее в снегу палкой, прежде чем надевать, но во время скоропалительного побега было точно не до того.

Зоряна глянула вверх, и увидела, как много еловок прискакало на звуки женских песен. Все они переглядывались, бурчали, общаясь друг с другом, прыгали с ветки на ветку, осыпая на землю серебристые легкие снежинки.

Как лучик солнца, в дом войдет она,
Счастье и радость принесет сполна.
Светом любви озарит весь дом,

Счастье достанет со дна…

Женские песни с переливами гуслей приближались. Не свернуть, не сбежать – да и куда, все равно незамеченной уже не убежать.

Зоряна сжала зубы, сомкнула зубы плотнее. Сделала шаг чаще, согнулась так, что почти колени свои видела. Сердце бухало в ушах, перед глазами прыгали, плясали черные мушки – напряжение оказалось слишком сильным, но девушка не сдавалась.

Старым дедом вышла навстречу свадебным гостям, что шли по единственной дороге в лесу.

— Куда это вы, девицы красные? — прошамкала, как только женщины поравнялись с ней. Специально спросила первой, чтобы было ясно: она – не девушка красивая, не невеста, что сбежать пытается, а самый настоящий древний дед, только-только с печки слезший, в лесу блудивший.

— На свадьбу, за невестой! — весело ответили женщины.

Зоряна один глазок себе освободила, платок стянула, чтобы хоть немного было видно – куда идти, не наткнуться ни на кого.

А как увидела гостей, что тянулись на свадьбу к ней, в избу, в дом, что знаком сызмальства, чуть язык не проглотила.

Так это же навки! Русалки! Утопленницы!

Русалки, покинувшие свои холодные водоёмы, превратились в девушек, чьи волосы блестели, как лунный свет, а кожа была бледной, как первый снег. Они шли по лесу, оставляя за собой следы, которые мгновенно исчезали, словно их и не было. Их движения были легкими, как танец, а голоса — мелодичными, как звон колокольчиков.

Одеты они были в платья из серебристого инея, которые переливались в свете луны, создавая иллюзию, что девушки сами светятся. В их глазах отражались звезды, а в улыбках — радость и загадка. Они шли, не чувствуя холода, хотя Зоряна ясно чуяла мороз – даже через тряпицу он норовил куснуть нос, щеки, уши.

Снежные нимфы, как духи зимы, скользили между деревьями, оставляя за собой шлейф из ледяных искр. Их шаги были легкими, как пух, и они казались частью этого зимнего чуда. Навки пели песню, которая эхом разносилась по лесу, и каждый, кто услышал бы ее, почувствовал, как сердце сжимается в тревоге и боли.

На белых, иссиня-белоснежных рубахах, до пят, не было ни единой красной капли – вышивки нитками. Ни имени, ни рода, ни племени не имели навки.

Но шли и пели песню, радуясь, что заберут сейчас из отчего дома еще одну невесту, сделают своей, приведут к своему господину.

На каждой из них красовался венок из сухих листьев, цветов, которые уже давно потеряли свой запах и цвет. А то, что издалека Зоряна приняла за звук серебряных монет на нагрудном украшении свадебных гостей, оказалось сосульками, льдинками в ушах утопленниц. Льдинки бились друг о друга, создавая мелодичный перезвон колокольчиков.

Пусть будет путь ее светел и ярок,
Как утренний рассвет, как песня птиц
С любовью в сердце, с надеждой в глазах,
Пусть счастье наполнит ее без границ, — пели навки.

— Ну идите, идите, красавицы! — посторонилась Зоряна, стараясь не смотреть в глазницы навок. Отошла подальше, шагнула в сугроб, провалилась там почти по пояс, только бы случайно не дотронуться до утопленниц, до их полупрозрачных рубах, белых, неживых рук, сухих венков на головах. — Давно вас ждет она, невеста.

Проплыли мимо нее навки, и следы, что появлялись в снегу – босые отпечатки ног, тут же пропадали, будто их и не было, хотя снега не шло, ветра не дуло.

Сглотнула Зоряна, страшно стало.

Как проходили мимо нее навки, увидела она ясно, что это не лесные, речные нимфы. А самые настоящие приближенные смерти. Сквозь тонкое одеяние просвечивают белые кости. Не улыбки сверкают – зубы ловят лунный свет, а губ и в помине нет, давно съели их время и рыбы на дне речном! На черепах – венки могильные, старые от времени, почерневшие от ветров и поеденные солнцем.

И кости стучат при каждом шаге, в унисон с льдинками, которые не только с ушей катились, но и стали кружевом на последней одежде каждой навки – белой рубахе для сна, в которой и топились девушки в реке из-за несчастливой любви.

Не стала Зоряна оглядываться, только припустила по дорожке – вперед, вперед!

И вот уже песни навок остались за спиной, от которых мороз по позвоночнику бежал, иней в крови расцветал морозными узорами.

Страшно стало и за отца – перестанут они петь свои свадебные песни, как поймут, что невесты нет, что ускользнула от них под самым носом. Но вернуться, крикнуть им что-то, чтобы пошли за нею, бросились в погоню – язык не повернулся, в горле даже воздух застрял комком.

Да и ноги подкосились, стали мягкими колени, дрожать начали.

Никогда такого не видала Зоряна, все, на что был способен внимательный взгляд – только домовые в доме, анчутки, да еловки – маленькие лешие, хранители леса.