Невеста морского дракона

Глава 1: Лепесток Уекеры

На острове, имя которого знали только волны да сами боги, снова цвело дерево Уекера. Оно делало это нечасто — раз в двадцать пять лет, будто отмеряя эпохи. Его цветы были похожи на хлопья перламутровой пены, а аромат — на обещание чего-то невозможного, сладкого и горького, одновременно.

Один лепесток, влажный от утренней росы, сорвался с ветки и, совершив медленный танец, приземлился на щеку спящего бога Тангора. Бог почувствовал почти невесомое прикосновение, открыл глаза и посмотрел на небо пронзительно-невинного голубого цвета, который бывает только в мире, еще не тронутом мыслями. Пробуждение Тангора было подобно медленному всплытию со дна океана — без суеты, без вздохов, просто переход из одного состояния бытия в другое.

Рядом, застыв в почтительной немоте и трепетном ожидании, стоял слуга, напоминающий изогнутую серебристую статую морского конька, коим он и был раньше, до службы Богу Океана. Бывший конек увидел открывшиеся глаза господина, и его лицо озарилось радостью, подобной солнечному зайчику, скользящему по волнам.

— С пробуждением, о Великий! — прошептал он, и его голос прозвучал, как шелест прибрежного камыша.

В руках у него тут же материализовался кувшин, будто скрученный из золотого света.

— Нектар первых лучей!

Тангор принял кувшин не глядя, ибо его взор был прикован к дереву, с которого, подхваченный дыханием утра, сорвался новый рой лепестков. Они кружились в воздухе, осыпая его ложе и его длинные темные волосы.

— Опять зацвело! — произнес Бог Океана.

Его голос был низким и спокойным, как гул на большой глубине.

— Да, господин! — ответил слуга, и в его тон прокралась нотка смущения, будто он лично отвечал за циклы дерева, и мог быть в них виноват — Знак повторяется! Невеста готова.

Он произнес последние слова с осторожностью, будто наступал на острый риф. Тема человеческих женщин, особенно невест, была для Тангора болезненным шрамом, затянувшимся тонкой, но зыбкой пленкой. Лучше говорить о штормах, или о капризах акул.

Тангор отпил нектара, и спросил:

— Савали, что происходило, пока я спал?

Слуга выпрямился, обретая уверенность в знакомой роли докладчика, и произнес с озабоченной интонацией:

— Господин, пока вы почивали… Таноа, это воплощение изначальной тьмы, устроил сотрясение на дне. Он порвал цепи, и сбежал.

Тангор медленно поставил кувшин. Уголок его идеально очерченного рта дрогнул в подобии усмешки, обозначающей любопытства хищника, услышавшего шорох в зарослях.

— Накопил силы? — спросил он, и его темно-синие глаза, цвета глубины океана, поднялись к небу.

Оно по-прежнему было невинно-чистым.

— Тьма не наступила! — торопливо констатировал Савали.

— Значит, пока затаился. И далеко не ушел. Найду! — лениво произнес Тангор — И на этот раз, не просто заточу! Придется переломать ему ноги, чтобы отбить охоту к побегам.

— Да, господин! — с жаром воскликнул слуга — Накажите этого нечестивца!

Но Тангор уже потерял интерес к этой теме. Его взгляд скользнул к горизонту, где в дымке таял контур маленького, ненавистного, ничтожного островка.

Без единого звука, в движении, которое было скорее игрой света и тени, чем действием, тело Тангора изменилось. Там, где только что сидел человек, взметнулась в небо гигантская рептилия. Ее чешуя переливалась всеми оттенками синего и изумрудного, от глубокого индиго в тени до яркой бирюзы на солнце. Крылья, похожие на перепонки морских скатов, расправились, затмив солнце.

Дракон Океана, древний, могущественный и бесконечно прекрасный в своем ужасающем величии, взмыл ввысь, и ветер от взмаха его крыльев снова потревожил Уекеру, вызвав новый цветочный ливень. Савали, прикрыв лицо от солнца, с восхищением смотрел вслед господину.

Дракон летел над водой, раздвигая воздух, как нос корабля рассекает волны. Однако, его путь лежал пока не туда, где мог скрываться сбежавший Бог Тьмы. Его маршрут был петлей, ведущей вдоль берега того самого человеческого острова.

Тангор ненавидел это место. Память о нем была острой занозой в его божественном сознании. Но чувство собственности и древний договор заставляли его оберегать пестрый клочок суши. Пока там стоял его храм — связующая нить с этим миром — остров был под защитой.

Вот он, северный мыс. Вот холм, должный быть увенчанный стройными колоннами и алтарем из черного коралла, где дым благовоний смешивается с соленым бризом.

Но холм был пуст.

На месте, где веками высился храм Бога Океана, лежала лишь груда темных, бесформенных камней, оплетенных колючим кустарником. Развалины. Руины. Ничто.

Великая, всесокрушающая ярость, холодная как глубинные течения, поднялась в груди дракона. Как они посмели? Потомки тех, кто дал клятву! Жалкие, неблагодарные, скоротечные черви! Они забыли! Они позволили памяти рассыпаться в прах, как эти камни.

Мысль созрела мгновенно: стереть это место с лица земли. Поднять волну, что сомкнется над холмом, как кулак. Разбудить вулкан, дремлющий под островом. Отомстить за забвение.

Он начал собираться, ощущая, как магия океана отзывается на его гнев, вихрясь вокруг в готовности исполнить волю повелителя.

И в этот миг случилась катастрофа.

Это было похоже на то, как если бы сама ткань реальности вздохнула, и решила его стряхнуть, как собака стряхивает надоедливую блоху.

Невидимый, необъяснимый порыв, сильнее любого урагана, подхватил гигантское тело дракона, перевернул его с немыслимой легкостью, обнажив уязвимое жемчужно-бледное брюхо, и швырнул вниз, на острые зубы прибрежных скал, у подножия того самого холма.

Последнее, что увидел Тангор перед тем, как мир поглотила тьма, — холодную, насмешливую гладь океана, отражающую его падение. Океана, который был ему и домом, и троном, и теперь — предателем.

А потом наступила тишина, нарушаемая лишь шепотом прибоя, лизавшего камни у подножия разрушенного храма бога, который больше не правил ничем.