Невеста наследника Драконов. Замуж за врага

Глава 1. Отпечаток и Зеркало

Ночь в этой трясущейся клетке на колёсах тянулась, как густая, чёрная смола. Время потеряло всякий смысл. Не было ни циферблата, ни привычного ночного шума города за окном — только тьма, разрываемая редкими лунными лентами, да мерный, навязчивый скрип немасленых осей. Этот звук вбивался в виски, становился ритмом моего нового, абсурдного существования. Я сидела, вжавшись спиной в холодные, шершавые от ржавчины прутья, и пыталась дышать. Осознанно, как когда-то учили на тех дурацких курсах медитации. Тогда я сбежала после третьего занятия, посчитав это тратой времени. Теперь же глубокие, размеренные вдохи и выдохи были единственным якорем, единственным, что удерживало меня от вопля. Паника, живая и цепкая, свернулась клубком под рёбрами, и каждый мой неверный шаг мог выпустить её на волю.

Вокруг меня шептались. Плакали. Кто-то монотонно, на одном выдохе, бубнил молитву , детские слова, выученные когда-то на коленях у матери. Страх здесь был осязаем. Его можно было пощупать, он висел в воздухе, густой смесью запахов немытого тела, прелого сена под ногами и едкого, горького пота. Им дышали. Я сделала ещё один глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие этого юного, странно ёмкого тела расширяются до предела. "Паника очень плохой советчик", — прошипела я себе мысленно, цитируя собственную же мантру, отточенную за двадцать пять лет у школьной доски. "Паника на экзамене, паника при вызове к директору, паника в жизни. Соберись, Соколова. Ты не девочка. Сначала факты. Всегда сначала факты, потом эмоции."

Я разжала пальцы, вцепившиеся в грубую ткань платья, и обвела взглядом смутные силуэты в полутьме. Три девушки. Возможно, четыре. Все дети, по моим-то меркам. Совсем дети.

— Скажите… — мой голос прозвучал непривычно высоко и хрупко, словно стеклянная ниточка. Я услышала в нём чужеродные обертоны и не свойственную Вере Соколовой хрипловатую дрожь, а что-то более тонкое, почти птичье. Страх подростка. Что ж, этому голосу можно было довериться. Я добавила в него чуть больше неуверенности, заставила звучать растерянно и глухо.

-"Я… я ничего не помню. От потрясения, наверное. В голове гудит. Расскажите… про них. Как… как они выбирают? Почему мы здесь?"

Шёпот на мгновение стих. Потом одна из девушек, та, что с двумя густыми тёмными косами ,Мира, как называла ее соседка, фыркнула . Этот звук был полон такой безнадёжной горечи, что мне стало физически холодно.

— Выбирают? Никто не выбирает, Эль. Жребий. Слепой жребий, и всё.

Девушка с тонкими русыми косичками, которую звали Лия, сжалилась. Я почувствовала, как её пальцы, тонкие и ледяные, коснулись моей руки в жесте смутной, беспомощной поддержки.

— Глашатые, — начала она, опустив голос до шёпота, едва различимого над скрипом колёс. Она говорила так, будто само слово могло привлечь внимание стражников снаружи. — В начале каждого сезона «Поиска» они выходят на главные площади всех крупных городов. Не в наших, деревенских, конечно, а в настоящих, каменных. И объявляют дату. Чистую дату, без года, только число и месяц. Как будто гадают по костям или звёздам. В прошлый раз… — её голос дрогнул и надломился, — в прошлый раз выпал семнадцатый день третьего месяца осени. Всех девок с 16 до 22 лет, рождённых тогда, собрали. А в этот… — она всхлипнула, сглотнув ком, — в этот раз назвали третье число второго месяца весны. Это нас общий день рождения! А я-то брат родился как раз на исходе того дня. Как же моя маменька плкала вчера, как кричала, что надо было тужиться слабее, тогда это обошло бы меня стороной…. А вот в сеседнеф повозке Кая, Это был ее последний год...

Она не договорила, уткнувшись лицом в колени. Её плечи затряслись. У меня в животе зашевелилась ледяная, тяжёлая змея. «Не дань. Не подать. Лотерея. Чудовищная генетическая лотерея с призом в виде собственной жизни».

Мира, не обращая внимания на слёзы подруги, продолжила монотонно, будто зачитывала выученный наизусть и ненавистный указ:
— Чьё рождение пришлось на названный день, те должны явиться на главную площадь своего уезда к закату солнца. Не явишься , найдут. Заберут силой. А семье… семье заплатят. Больше, чем они за всю жизнь видали. Мешочек золотого песка, или земельный надел, или освобождение от податей на 5 поколение вперёд. Это… это называется Честью для рода. — В её голосе не было ни капли почтения к этой «чести». Только сильная, выжженная дотла горечь.

Я кивнула, заставляя свой новый, чуждый мозг работать, раскладывать информацию по аккуратным, логичным полочкам. Социальный контроль. Экономический стимул. Ритуал, облечённый в одежды традиции и почёта. Классические, тысячу раз виденные в истории человечества методы узаконивания самого чудовищного насилия.

— А… что с ними происходит потом? — спросила я, делая глаза по-детски круглыми и непонимающими в скудном свете. — С теми, кого забирают? Куда нас везут?

Тишина в повозке сгустилась, стала вязкой, как сироп. Даже рыдающая Лия затихла, замерла.

— Обратно мало кто возвращается, — наконец прошептала Мира, и её слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как гирьки на весах судьбы. — Большинство… остаются там. На Пике. Но если уж возвращаются… на них Печать.

Я почувствовала, как по моей спине, под грубой, колючей тканью платья, пробежал холодный, липкий рой мурашек. Не метафорический озноб, а самый настоящий, физиологический, от самых корней волос на затылке до копчика.

— Печать? — переспросила я, и голос мой предательски сорвался на высокий, девчачий фальцет.
— Отпечаток Дракона, — вступила Лия, вытирая лицо уже мокрым рукавом. Она говорила быстрее теперь, словно боялась, что если остановится, то снова развалится на части. — Говорят, ладонью на грудь кладут. Или… или на спину или за руку берут. Кто его знает наверняка, всегда говорят по разному. И он… он живёт.

— Живёт? — Я не смогла скрыть ужаса. Мой научный ум, уже смирившийся с фактом межпространственного телепорта, наткнулся на нечто, решительно не укладывавшееся ни в одну биологическую или физическую модель.
— Расползается, — безжалостно, почти клинично уточнила Мира, будто ставила точку в давнем споре. — Как чёрные корни, как паутина, как трещины по высохшей на солнце глине. От него исходит жар, сушь. Человек горит изнутри, но не огнём, а… пустотой. Воды литрами пьёт, а иссыхает, словно былинка на солнцепёке. Большинство сгорает за месяц. Два. Больше мало кто не держался.