Невеста наследника Драконов. Замуж за врага

Глава 3. Песок и Сталь

Он шёл.

Его шаги по каменному полу были бесшумными, но каждый из них отдавался в моей голове тяжёлым, рокочущим ударом. Он не просто смотрел. Он изучал. Его взгляд, холодный и лимонно-жёлтый, скользил по лицу каждой девушки, останавливаясь на секунду-другую. И в этой секунде я уловила странность. Он не выбирал так, как выбирают мужчины. Не было в его глазах той вспышки интереса, оценки привлекательности, даже простого любопытства. Это был взгляд человека, который ищет… деталь. Смотрит не на картину, а как будто глубже. Он медлил, задерживаясь дольше, чем нужно для поверхностного осмотра, будто что-то не сходилось, будто он пытался на глаз, без инструментов, проникнуть вглубь. Может, искал какие-то мельчайшие знаки на коже, может, пытался уловить невидимое глазу свечение? Это было невыносимо. От этой сосредоточенной, бесстрастной инвентаризации хотелось закричать.

И тут его отец, Верховный Дракон, сидевший на троне как каменное изваяние, громко, на весь зал, произнёс его имя. Голос был низким, резонирующим, будто звук родился не в горле, а где-то глубоко в каменной глыбе.

— Кайлан.

Сын замер, едва заметно повернув голову в сторону трона.

— Не медли, — продолжил Повелитель, и в его интонации не было ни капли отеческой мягкости, только металлический приказ. — Это негуманно к девочкам. Закончи.

Слово «негуманно», прозвучавшее из этих уст, было таким-то лицемерным, что у меня внутри всё перекосилось от ярости. Кайлан. Так его звали. Имя запомнилось — короткое, жёсткое, как удар клинка.

Он не ответил. Он просто тяжело, очень тяжело вздохнул. Это был не вздох раздражения или скуки. Это был глубокий, усталый выдох человека, который собирается совершить тяжёлую, грязную работу. В этот миг что-то дрогнуло в моём восприятии. Для них, для всех нас, это был ужас и конец. Для него… возможно, тоже был кошмар. Исполнение долга, от которого не отвертеться. Страшная рутина вымирающего вида. Эта мысль не вызывала сочувствия, но добавляла новый, леденящий оттенок к общей картине: даже палач здесь был заложником.

Он кивнул, будто собираясь с духом, и сделал шаг назад, к началу шеренги. И тут я увидела, что позади него, в тени колонны, стоит другой мужчина. Не стражник. Пожилой, с лицом учёного или писца, в тёмно-синем одеянии. В его руках он держал предмет, от которого у меня заколотилось сердце.

Песочные часы.

Но такие часы я видела только в музеях или в самых дорогих антикварных лавках. Они были высотой почти по пояс человека, заключены в ажурную оправу из чернёного серебра, переплетённого с сиренево- серебристыми жилками другого металла. Внутри, за толстым, идеально прозрачным стеклом, перетекала субстанция, лишь отдалённо напоминающая песок. Она была цвета тёмной меди с золотыми искорками и переливалась, как жидкий металл или расплавленная янтарная пыль. Каждая песчинка, если это были песчинки, казалось, излучала собственный, тусклый свет. Это был инструмент не для измерения времени. Это был инструмент для измерения жизни. Или её совместимости.

Кайлан вернулся к первой девушке в ряду. Девчушка, блондинка лет шестнадцати, уже вся залилась слезами и дрожала как осиновый лист. Он не глядя, почти механически, взял её за руку, просто обхватив её ладонь своими длинными, изящными пальцами.

Эффект был мгновенным и чудовищным. Девушка не успела даже вскрикнуть. Её глаза закатились, и она рухнула на пол, как тряпичная кукла, с глухим, мягким стуком. По её телу, начиная от ладони, которую коснулся Кайлан, медленно, словно нехотя, поползла чёрная, извилистая сеточка. Она напоминала не вены, а трещины на фарфоре или ядовитый грибной мицелий, прорастающий под кожей. В вырезе платься было видно, что, достигнув сердца, сеточка сгустилась в чернильное пятно, и всё. Тишина. Ни судорог, ни последнего вздоха. Просто пустота там, где секунду назад была жизнь.

В зале кто-то из девушек сдавленно ахнул. У меня во рту встал медный привкус страха.

Кайлан уже перешёл ко второй. Та же процедура. То же мгновенное падение. Та же чёрная, медленная паутина смерти под кожей. Третья. История повторилась. На его мраморном, безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза, эти ледяные лимонные озёра, стали ещё холоднее, ещё пустыннее. Он был похож на хирурга на конвейере, без эмоций отсекающего нежизнеспособные ткани.

Четвёртой девушке… «повезло». Когда Кайлан взял её за ладонь, она не упала. Она просто стояла, тупо уставившись на его руку, обхватившую её кисть. На её лице промелькнула безумная надежда. Кайлан, впервые проявив что-то похожее на действие, переместил хватку выше, обхватив её руку повыше локтя, крепче.

Человек с часами немедленно, ловким движением, перевернул массивный прибор.

Медно-золотой «песок» хлынул в нижнюю колбу тонкой, сверкающей струйкой. Он перетекал необычно медленно, будто тягучий мёд. Не прошло и десяти секунд, как высыпалась примерно десятая часть всего объёма. И тогда девушка закричала.

Это был не человеческий крик. Это был визг разрываемого металла, вопль животного, попавшего в капкан. Её тело затряслось в неконтролируемой судороге, глаза выкатились из орбит, полные невыразимой агонии. Кайлан тут же разжал пальцы, отступив на шаг, как от чего-то горячего или заразного.

На её руке, там, где секунду назад сжимали его пальцы, осталось тёмное, чёткое пятно. Оно напоминало синяк, но цвет был гуще, чернее, и от его краёв уже ползли те самые тонкие, ядовито-чёрные нити-трещины. Она смотрела на свою руку, всё ещё кричала, но крик уже стал хриплым, беззвучным, и она медленно осела на пол, обхватив повреждённую конечность, словно пытаясь сдержать расползающуюся изнутри болезнь. Печать. Та самая, о которой шептались в повозке. Она была нанесена. И часы отмеряли не только время , а степень совместимости. Чем дольше выдерживаешь прикосновение, тем сильнее, ценнее потенциал. И тем мучительнее будет смерть после.

Ад продолжался. Пятая, шестая, седьмая… Одни падали замертво сразу, беззвучно, их жизни угасали быстрее, чем песчинка успевала начать падение. Другие кричали, когда песок ещё только начинал сыпаться и тоже падали замертво. Одна, двадцатая по счёту, продержалась дольше всех — она начала кричать, лишь когда из верхней колбы высыпалась почти треть ослепительного песка. Её крик был самым душераздирающим, в нём было осознание, борьба, проклятие. Её печать, когда Кайлан отпустил её, была уже размером с блюдце, и чёрные трещины разбежались по плечу и груди. Она не упала. Она стояла на коленях, сгорбившись, и смеялась сквозь слёзы и боль, глядя на свою обречённую плоть. Этот смех был страшнее любого вопля.