Невеста наследника Драконов. Замуж за врага

Глава 4. Бремя без печати

Меня привели не в темницу и не в общую спальню для прислуги. Меня провели через лабиринт всё тех же холодных, блестящих коридоров в крыло дворца, от которого захватило дух даже в моём полуошалевшем состоянии.

Покои, предназначенные для Избранной, были огромны. Это была не просто комната , это была целая анфилада залов. Полы были покрыты тёплыми, сложными коврами с геометрическими орнаментами в сине-серебристой гамме. Стены, вопреки внешней суровости дворца, здесь были отделаны светлым деревом и шёлковыми тканями цвета слоновой кости и бледного лавандового шёлка. Высокие окна, уже без решёток, выходили на внутренний дворик с причудливым, почти японским садом из камней, серебристого мха и растений с листьями, отливавшими металлическим блеском. Всё было безупречно, роскошно и… стерильно. Как пятизвёздочный отель, в котором никогда не жили люди. Не было ни безделушек, ни следов личных вещей, ни намёка на уют. Красота здесь служила не для жизни, а для демонстрации статуса.

Меня оставили одну. Дверь не заперли, но у выхода встал стражник. Я была не пленницей в классическом смысле, а ценной, нестабильной лабораторной пробой, которую пока решили поместить в лучший инкубатор.

Я не плакала. Я сидела на краю огромной кровати с балдахином, обхватив себя руками, и пыталась думать. Мысли были тягучими, медленными, как будто мозг застыл или превратился в желе. Процессия смерти, чёрные печати, крики… Эти образы выжигали всё остальное. А ещё было странное, леденящее осознание собственной инаковости. «Я выжила. Почему? Потому что я не Элина. Моя… моя аура другая. Я как нераспознанный вирус в их системе. Они не знают, что со мной делать».

Меня навестили через несколько часов. Вошёл не Кайлан и не стражники, а тот самый пожилой мужчина с песочными часами. Теперь на нём был длинный синий халат, похожий на лабораторный, а в руках он нёс не часы, а плоский ажурный ящик из того же чёрного металла и толстую кожаную тетрадь. Он кивнул мне с видом вежливого, но совершенно отстранённого учёного.

— Меня зовут Иларон. Я главный физиолог Пика, - представился он, ставя ящик на резной столик. Его голос был сухим, методичным.

- Вам нужно пройти осмотр. Стандартная процедура после Смотрин. Хотя в вашем случае…, - он покачал головой, и в его жёлтых, ноболее серых, чем у Кайлана, глазах вспыхнул неподдельный, жадный интерес. - В вашем случае это не процедура, а величайшая загадка.

Он попросил меня встать, подойти к свету. В его ящике оказались не скальпели, а странные инструменты: кристаллы на цепочках, плоские полированные пластины, похожие на стекло, но тяжёлые, как свинец, и нечто, напоминающее стетоскоп, но сделанное из того же чёрного материала, с самоцветом на конце. Он начал осмотр. Водил кристаллами вокруг моего тела, прикладывал холодные пластины к коже, особенно долго к той руке, которую больше всего держал Кайлан, и прислушивался через свой инструмент, прикладывая его к разным точкам. Всё время он бормотал себе под нос, записывая что-то быстрыми, острыми значками в свою тетрадь.

— Ничего… Совершенно ничего, - шептал он, и его бормотание стало для меня источником информации ценнее любого допроса.

— Ни следа энергетического шока, ни микровоспаления в тканях, ни малейшего диссонанса в ауре… Кожа чиста. Организм в норме. Как будто прикосновения и не было. Невероятно. За последнее столетие такого не фиксировалось. Печать, пусть и бледная, проявлялась у всех. И боль… боль была у всех. Даже у тех, кто выдерживал полный цикл Часов Совместимости.

Я заставила себя задать вопрос, стараясь звучать как можно более наивно и по детски растерянно:
— Господин Иларон… а зачем нужны были эти часы? Чтобы… чтобы увидеть, нравлюсь ли я наследнику?

Он фыркнул, не отрываясь от записей.
— Нравлюсь? Дитя, о каких симпатиях может идти речь? Часы измеряют временной порог устойчивости к контакту с драконьей энергией наследника. Чем дольше девушка выдерживает прикосновение без потери сознания и с минимальной болевой реакцией, тем выше вероятность, что её организм… — он запнулся, подбирая слова, — выдержит не только сам акт соития,но и позволит семени прижиться. Это вопрос физиологической выносливости, а не чувств.

От его слов, сказанных таким сухим, клиническим тоном, у меня похолодело внутри. Так вот в чём суть. Не брак. Не союз. Инсеминация. Девушка, это просто сосуд, который должен быть достаточно крепким, чтобы не разбиться в момент наполнения. Об удовольствии, о желании, о чём-то человеческом не было и речи.

— Но… девушки соглашались на это? - прошептала я.
Иларон пожал плечами.
— Это древний и велиуий договор смежду людьми и драконами. Это великая честь, вынести печать и дать жизнь новому дракону. А несколько минут боли…, он махнул рукой, их с лихвой компенсируют почести, роскошь, статус матери наследника. Хотя, конечно, беременность, это отдельное, куда более серьёзное испытание. Организм человеческой женщины не совсем приспособлен для вынашивания нашей породы. Почти половина матерей гибнут в родах. Но те, кто выживает… , тут в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение, они становятся почти равными нам. Их чтят, им поклоняются.

Он продолжил бормотать, увлёкшись, и я выловила из его потока сознания главное.
— …а уж если удаётся родить второго сына… Таких пар за последние пятьдесят лет всего шесть. Шесть! Вы понимаете? А о девочках…Тут он горестно вздохнул, и в его голосе впервые прозвучала не научная, а личная, почти отчаянная нота. О драконихах мы только мечтаем. Пять столетий… пятьсот лет не рождалось ни одной. Последние летописи говорят о них как о легендах. А без них…, он понизил голос, будто боялся, что его услышат стены, - без них род обречён на медленное угасание. Даже с человеческими матерями. Нам нужна хоть одна. Хоть самая строптивая, самая дикая, самая спесивая дракониха… Она была бы надеждой. Кровью, которая оживит иссохшее древо.

Вот он, подемала я, корень всех зол. Генетический тупик. Рассказ Иларона сложил последние кусочки пазла. Весь этот жестокий, бесчеловечный ритуал был криком о помощи целой цивилизации, стоящей на краю гибели. От этого не становилось легче. Но это придавало происходящему жуткую, неотвратимую логику.