Невеста Первого Дракона. Брак поневоле

Глава 6. Дракон

Пепел горел — и я чувствовала это так, будто стояла там босиком.

Не глазами. Не слухом. Кожей. Серебро под запястьем стало тяжёлым, горячим, капризным — оно тянуло, рвалось, требовало: туда. И каждая секунда, пока я удерживала себя на месте, стоила усилия, будто я держала дверь, которую выламывают изнутри.

Где-то в глубине Башни чаши отвечали тонким звоном — не громко, не красиво, просто сухо, как предупреждение.

— Не хватайся за всё сразу, — голос Миреллы был рядом. Ровный. Сдержанный. Такой, каким говорят, когда вокруг уже кричат. — Один очаг. Тонко. Без расширения канала.

Я не ответила — боялась, что если открою рот, сорвусь на вдохе и выдохе, и серебро примет это за разрешение.

Перед внутренним взглядом стояла площадь у Пепельной Башни: людская масса, дёрганые вспышки меток, резкие движения рук, испуг, который множится, если его видят.

И — Арина.

Её выцветший платок мелькнул у края толпы, потом исчез, потом снова всплыл — как утопающий знак среди чужих плеч. Она была слишком близко к центру, где любой толчок становится ударом, где не спрашивают “можно?” — там просто хватают.

Серебро дёрнулось до боли, и по руке прошла горячая полоса — как будто кто-то провёл ниткой из огня до локтя.

Я зажмурилась и сделала то, чему меня уже успели научить: не бить силой, а укрывать. Не ломать — успокаивать.

Выбрала самую слабую вспышку, у края площади. Туда, где можно справиться, не трогая узел. Тонкой нитью серебра накрыла жар — как ладонью накрывают искру, чтобы она не разгорелась.

Вспышка дрогнула.

Опала.

На секунду стало легче дышать даже мне — будто в груди разжали пальцы. В Пепле кто-то перестал истерично тереть запястье, кто-то сел на корточки, кто-то впервые за минуту оглянулся не на “свет”, а на живых людей рядом.

— Да, — тихо сказала Мирелла. — Так. Держи.

Я держала. Честно.

Но серебро знало, где настоящая боль.

В следующий миг Арина подняла руку — инстинктивно прикрыть запястье — и не успела. Чья-то ладонь вцепилась ей в локоть. Слишком уверенно. Слишком нагло.

— Покажи! — хрипло, возбуждённо потребовал голос. — Ты же из их семьи! У вас тоже…

Толпа качнулась, сомкнулась плотнее, как будто увидела добычу. Арина дёрнулась, попыталась вырваться, но её держали. Не один. Несколько. И я увидела её лицо — белое, злое, растерянное — и поняла: она сейчас не думает о метках. Она думает о том, как не упасть. Как не дать им вывернуть руку. Как не стать “вещью”.

Мирелла сказала бы: “тонко”.

Я тоже хотела тонко.

Но во мне всё рвануло так, что мысль превратилась в одну команду: убрать их от неё.

Я расширила канал.

Не нитью — волной.

Серебро хлестнуло по площади, будто ударило воздух пощёчиной. Толпа на секунду отшатнулась — люди отпустили Арину, чужие руки разжались, кто-то отступил назад, не понимая, почему. Арина сделала шаг, споткнулась, но устояла.

И в ту же секунду всё пошло не так.

Паника, которую я пыталась отбросить, не исчезла — она расползлась по всем нитям разом, как огонь по сухой траве. Метки вокруг вспыхнули в ответ — не одна, не две, а сразу несколько. Кто-то вскрикнул — и его вспышка стала ярче. Кто-то увидел яркость — и испугался. Кто-то испугался — и снова вспыхнул.

Я почувствовала, как канал в моём теле становится толстым и тяжёлым. Не нить — верёвка. Она прожигала изнутри и тянула меня в Пепел, будто я сама становилась этим пожаром.

— Элия.

Имя прозвучало низко, почти без эмоции — и именно поэтому оно ударило сильнее крика.

Ладонь сомкнулась на моём запястье.

Кэль.

Он не держал — он закрыл. Белый огонь пошёл по моей руке так, будто внутри меня вставили раскалённый клинок и повернули его ребром: не чтобы ранить, а чтобы выровнять.

Серебро задёргалось, сопротивляясь, и всё же — сжалось.

— Дыши, — сказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. — Сейчас — слушай меня.

Я вдохнула — и впервые за последние секунды воздух вошёл в грудь. Рвано. Глубоко. С болью.

— Там Арина… — прошептала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Там моя сестра.

Пальцы Кэля не дрогнули. Только сжались на долю секунды крепче.

— Я вижу, — сказал он. — И если ты снова ударишь волной — ты сожжёшь не только их страх. Ты сожжёшь людей.

Я сглотнула. Слова резанули ровно туда, где правда. Потому что он не обвинял — он называл вещи своими именами.

— Тогда что… — выдохнула я.

Кэль поднял взгляд на Миреллу. Мгновение — и решение стало ясным по тому, как она едва заметно напрягла плечи.

— Полёт — не преступление, — произнесла она сухо. — Преступление — всплеск. Его фиксируют. Но если мы сейчас не вмешаемся, Пепел даст такой всплеск сам, что фиксировать будут уже некому.

Кэль отпустил мою руку не сразу. Секунду удерживал ещё, пока серебро окончательно не перестало рваться наружу, пока канал не стал снова тонким и терпимым.

— Ты останешься на ногах, — сказал он мне. — Слышишь?

Я кивнула.

И увидела, как белый огонь в нём поднимается — не красивой волной, а резкой, собранной силой. Как будто он натягивает на себя броню из жара.

— Не смей падать, — добавил он почти беззвучно. — Не сейчас.

Он вдохнул — и мир вокруг него словно отступил на полшага.

Белый огонь не разлился. Он собрался в ядро, плотное, режущее, и от этого стало ещё страшнее: так горит не костёр, так горит клинок. На секунду в его глазах мелькнуло то, чего я не могла назвать человеческим — и сразу же исчезло, спряталось под привычным холодом.

— Кэль… — сорвалось у меня.

Он не ответил. Он даже не повернул головы — будто любое слово могло стать лишней искрой.

Белый огонь поднялся выше, ударил по плечам и спине, будто пытался разорвать его изнутри. Он сдержал. Я увидела, как напряглись мышцы на шее, как дернулась жила под кожей. И в этот момент он выглядел не сильным — упрямым. Как человек, который держит дверь, хотя за ней уже ломятся.