Невеста по клятве, а не по расчёту

Глава 1. Щи в придачу — в разных лавках

— Эй, краля, налей-ка нам самого крепкого, да подсласти свою улыбку! — рявкнул бородатый извозчик, стукнув деревянным кружком по столу так, что задребезжали даже тарелки на соседнем столе.

Арина даже бровью не повела. Кончиком гусиного пера, затянутым в чернильное облачко, она вывела в гроссбухе ещё одну аккуратную цифру и лишь потом подняла глаза. Взгляд у неё был спокойный, как вода в колодце поздним вечером, но в уголках губ пряталась заноза иронии.

— Самого крепкого у нас, дядя Пахом, — рассол после Митиных солений, — сказала она ровным голосом, откладывая перо. — От пятой кружки бесплатно. А улыбка — бонус при полной и своевременной оплате счёта. Который, к слову, у вас уже третий день висит.

В таверне «Старый Клён» стоял тот самый предвечерний гул, который Арина любила и ненавидела одновременно. Воздух был густой, как кисель: запах жареного лука и тушёной баранины, хмельная перегарная нота, дымок от камина и вечная пыль с дороги, которую не выметали никакими силами. За одним столом спорили о ценах на шерсть, за другим уже пели протяжную, чуть фальшивую песню. У двери старик Климка играл в кости сам с собой, а его пёс Барбос, свернувшись калачиком, прикрывал лапой нос.

— Да какой там счёт! — отмахнулся Пахом, но в глазах мелькнула искорка смущения. — У меня завтра караван в город, золотом рассчитаюсь! А сейчас согрей душу!

— Душу греть — к попу Спиридону, — парировала Арина, плавно скользя за стойкой, чтобы налить ему обычного ржаного. — А у меня заведение питейное. На разогрев.

Она поставила перед ним кружку, и в этот момент из-за его спины вынырнул юркий паренёк с взъерошенными волосами — Митя, её брат и главная головная боль. В руках он нёс поднос, груженный пустой посудой, и глаза его горели азартом охотника.

— Арь, там у четвёртого стола спор! — прошептал он, искусно лавируя между скамейками. — Купец Игнат уверяет, что в прошлый раз ему недолили. Я ему говорю: «Дядя Игнат, у вас тогда усы были в пиве, может, они всосали?» Он аж побагровел!

— Митя, — сказала Арина с лёгким предостережением в голосе. — Дипломатия. Помнишь, что такое дипломатия?

— Это когда говоришь «вы ослы», но с улыбочкой и на древнеэльфийском? — бойко откликнулся парень и скрылся за дверью в кухню, прежде чем сестра нашла что ответить.

Арина покачала головой, но уголки её губ всё-таки дрогнули. Пятнадцать лет. В этом возрасте она уже таскала на кухне вёдра с водой и могла отличить просроченную говядину от свежей по одному взгляду. А Митя… Митя всё ещё верил, что главное в жизни — это найти самую острую шутку.

Она вернулась к своим счетам, к этому морю цифр, которое держало на плаву её маленькое царство. Царство с липкими от медовухи столами, с потертым полом и с иконой Покрова в красном углу, перед которой мама когда-то ставила полевые цветы. Родительского тепла здесь не осталось, выветрилось за четыре года, как запах старого букета. Остался лишь крепкий, немного солёный запах выживания.

И вот тогда дверь открылась.

Открылась не со скрипом и не с грохотом, а как-то очень тихо, будто её кто-то осторожно отодвинул. С улицы хлынула струя холодного осеннего воздуха, закружившая пыль на полу и заставившая пламя свечей на столах отчаянно затрепетать.

Гул в зале на секунду стих. Замерли даже певцы.

На пороге стояла высокая фигура в длинном дорожном плаще из плотного, тёмного, почти чёрного сукна. Плащ был в пыли и в каких-то брызгах, похожих на высохшую грязь. Лица не было видно — его скрывала глубокая тень капюшона, натянутого низко на лоб. За спиной у незнакомца болтался нехитрый дорожный ранец.

Он не огляделся, не покрутил головой в поисках свободного места. Он просто шагнул внутрь, и дверь сама собой захлопнулась у него за спиной. И пошёл. Чётко, не колеблясь, мимо стойки, мимо удивлённо уставившегося на него Пахома, прямо в самый дальний угол зала, где у стены стоял одинокий, всегда пустовавший стол. Тот самый, что был под лестницей на второй этаж, в вечной прохладной тени.

Таверна снова ожила, разговор и песня нарастали, как волна. Но Арина не отрывала от него глаз.

Он двигался слишком уверенно. Словно знал план этого помещения наизусть. Знает, что в том углу — стол. Знает, что там темнее всего. Знает, что оттуда видно и вход, и стойку, и кухонную дверь.

Незнакомец сбросил со спины ранец, поставил его на пол у ноги и сел на табурет, вжавшись спиной в стену. Движения были плавные, экономные, без лишней суеты. Он не скинул плащ.

Арина почувствовала, как по её спине пробежал холодок, мелкий и противный, будто кто-то провёл по коже сосулькой. Беспокойство. Пустое, беспричинное и оттого ещё более навязчивое. Может, это сборщик податей? Нет, у тех манера другая — горделивая и шумная. Может, беглый? Или вор, присматривающийся?

— Митя, — тихо позвала она, не отводя взгляда от тёмного угла.

Парень тут же материализовался у её локтя, как джинн.

— Вижу, — сразу сказал он, всматриваясь. — Новенький. Не местный. Дорога вымотала. Оружия не видно. Но под плащом может быть что угодно. Прикажешь прогнать?

— Не прикажу, — отрезала Арина. — У нас таверна, а не караульное помещение. Но… будь начеку.

Митя кивнул и растворился снова, заняв позицию у бочки с квасом, откуда был отличный обзор.

Арина глубоко вдохнула, сгладила невидимые складки на переднике и, взяв с полки под стойкой деревянную миску, наполнила её похлёбкой из котла, что булькал на краю очага. Добавила ломоть ржаного хлеба, кусок сыра, налила в глиняный кувшин сидра — самого простого, дешёвого. На поднос. И пошла.

С каждым шагом беспокойство росло, превращаясь в странную, тугую тяжесть под рёбрами. Гул зала отдалился, стал похож на шум моря из раковины. Она видела только этот тёмный угол и сидящую в нём неподвижную фигуру. Он даже не повернул головы в её сторону, просто сидел, уставившись в пространство перед собой сквозь ткань капюшона.