Невеста по обоюдному разорению

Пролог. Букет из пионовидных роз

Букет был таким тяжёлым, что у Эвелины онемели пальцы. Или это от волнения. Или от того, как Александр смотрел на экран своего телефона.

— Лилия попала в аварию, — сказал он, и в его голосе не было паники. Была привычная, осточертевшая обречённость. Обречённость человека, который уже знает, как поступит. — Она плачет, Эв. Ты же знаешь, она одна в городе.

— Мы все сейчас в городе, Саша, — её голос дрогнул. — У нас свадьба. Сто гостей. Торт в четыре яруса. Пять лет.

Он уже надевал пиджак. Не глядя на неё.

— Я отвезу её в больницу и сразу вернусь. Ты же знаешь Лили…

— Инсценирует? — перебила Эвелина. — У неё всегда аварии, когда у нас что-то важное. Выбери, Александр.

Он всё-таки посмотрел на неё. Взгляд скользнул по белоснежному платью с корсетом, расшитым жемчугом ручной работы, по вуали, которую она прикалывала сорок минут, по лицу, которое визажист превратил в сияющую маску. Александр видел только помеху.

— Не будь стервой, Эв. Она моя семья.

— А я кто? — прошептала она, но он уже оттолкнул её руку. Руку, которой она пыталась коснуться его запястья в последний раз.

Он ушёл не оглядываясь. За ним хлопнула тяжёлая дубовая дверь.

Эвелина Соболева осталась стоять в белом мраморном холле церкви Святого Патрика. Пахло ладаном и её духами «Ландыш и сандал», которые Саша так и не заметил. Гости перешёптывались за ближайшей колонной — она слышала шелест веерных шёпотов. «Ушёл? Прямо сейчас? Говорят, эта Лилия…»

Она закрыла глаза. Пять лет. Пять лет она была его «потом», «подожди», «пойми». Она сирота, но она не беспомощна. Она — модель, которую снимали для обложек Vogue, она умеет улыбаться в камеру даже когда внутри всё разрывается. И сейчас она не даст себе рассыпаться.

Звонок телефона разрезал тишину как лезвие.

Дрожащими пальцами она поднесла экран к лицу. Сообщение от Лилии. Внутри — эмодзи с подмигиванием и текст: «Как тебе мой подарочек, сиротка?»

Эвелина выдохнула. Горько, до хрипоты. Потом втянула носом воздух. Снова выдохнула. И улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но в ней было то, что помогло ей выжить в шестнадцать, когда приёмные родители вернули её обратно в приют, — стальная пружина.

Она набрала ответ: «Лили, ты будешь разочарована, но свадьба всё равно состоится».

Через три секунды — ответ. «Если жених Александр, то какая может быть свадьба?».

Эвелина усмехнулась. Громко, так, что эхо ударилось о своды. «Кто сказал, что женихом должен быть именно Александр?»

Она не стала ждать ответа. Распахнула боковую дверь и выбежала на улицу.

Солнце ударило в глаза. И — вторая картина: чёрные тонированные внедорожники вдоль всей улицы, мужчины в одинаковых костюмах с переговорными устройствами в ушах, их лица напряжены, движения нервны. Они что-то искали. Или кого-то.

А в центре этого осиного роя, на мраморной плите отмостки церкви, стояло инвалидное кресло. И в нём сидел мужчина.

Эвелина замерла. На нём был безупречный чёрный костюм-тройка с шёлковым галстусом цвета утреннего неба. Дороже всего, что носил Александр. Дороже их съёмного зала. Но не костюм приковал взгляд — лицо. Острые скулы, тёмные глаза цвета переспелой вишни, чёрные волосы, зачёсанные назад, и осанка человека, который привык, что мир пляшет под его дудку, даже когда он прикован к креслу. От него исходил холод. Настоящий, физический холод — или показалось от шока.

Он разговаривал с подскочившим телохранителем, и голос его, низкий и спокойный, резал как лазер:

— Церемония начнётся через четырнадцать минут. Её ещё не нашли?

Телохранитель — здоровенный детина с бычьей шеей — побледнел:

— Мистер Блэквуд, миссис Вуд сбежала.

Тишина. Даже птицы затихли. А потом мужчина в кресле поднял взгляд. И встретился с Эвелиной.

Это было как попасть под ледяной ливень. В его глазах — никакой жалости, никакой неловкости. Только холодный расчёт хищника, который оценивает неожиданную добычу.

Эвелина вдруг поняла: это её шанс. Не просто уйти с поднятой головой. А переписать всё с чистого листа.

Она подхватила юбки — тяжёлые, шуршащие, расшитые кружевом — и зашагала прямо к нему. Туфли-лодочки цокали по камням решительно и глупо одновременно. Телохранители расступались перед ней с выражением полного офигения. Мистер Блэквуд не шевельнулся — только проводил её взглядом, медленным, как разворот танка.

Она остановилась в двух шагах от его кресла. Платье зашуршало. Запахло ландышами от её букета.

— Сэр, — сказала Эвелина, и голос её — о чудо! — не дрожал. — У вас, кажется, технические сложности с невестой. Позвольте мне предложить сделку.

Коллин Блэквуд наклонил голову. Очень медленно. Как человек, которому никогда не задавали таких вопросов.

— Сделку? — переспросил он. Без насмешки. Без жалости. Как будто обсуждал квартальный отчёт.

— Да. Прямо сейчас, в этой церкви, есть я в платье невесты. Есть вы в костюме жениха. И есть несколько сотен гостей с каждой стороны, которые через десять минут начнут шептаться и снимать на телефоны. — Она перевела дыхание. — Я предлагаю нам пожениться. Это спасёт нас обоих от унизительных заголовков завтрашних газет. Вы не будете брошенным магнатом. Я не буду девушкой, которую оставили у алтаря. Детали договора обсудим после церемонии. А пока — просто скажите «да». Или «нет». У нас меньше десяти минут.

В его глазах мелькнуло что-то. Уважение? Или холодное любопытство?

Он медленно протянул руку. Ладонь оказалась широкой, с длинными пальцами, без кольца.

— Коллин Блэквуд. — Пауза. — Вы хотя бы понимаете, на что идёте, мисс…?

— Эвелина Соболева, — она вложила свою дрожащую ладонь в его ледяную, уверенную. — И да. Понимаю. Вы — самый опасный человек в этом зале.

Он сжал её пальцы. Несильно. Но так, что стало ясно: эту руку он не отпустит.

— Тогда, мисс Соболева, — его голос был шёпотом на грани, — добро пожаловать на мою сторону баррикад. Детали — после. Сейчас идём в церковь.

Из-за двери донёсся орган. «Свадебный марш» Мендельсона.