Невеста по ошибке для альфы из клетки. Часть 2

Глава 16. Женщина, которая выбрала выжить

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ: https://litnet.com/shrt/_gtB

Вероника Северская пришла в дом стаи в тот момент, когда мы уже почти убедили себя, что хуже за ближайший час не станет. В этом, наверное, и заключалась главная ошибка: как только человек в нашей ситуации начинал думать «ну вот теперь хотя бы можно спокойно обсудить медцентр, детей, Полянскую, метку Дины, Мертина, мать под охраной, Виктора с его служебными протестами и воспалённое плечо Громова», мир тут же считал это приглашением добавить в комнату ещё одну проблему. Желательно высокую, красивую, с серебристо-тёмными волосами, идеальной осанкой, взглядом женщины, которая умеет входить в чужой дом так, будто когда-то имела право здесь жить, и запахом морозного леса, старой стаи и того самого прошлого, которое Громов обещал рассказать «не сейчас».

Я сразу поняла, что это она.

Не потому, что кто-то объявил её имя. Не потому, что Марта резко замолчала. Не потому, что Лука, сидевший над картой медцентра, поднял голову и впервые за день не нашёл ни одной шутки. И даже не потому, что Громов, стоявший у стола, стал неподвижен так, будто в доме вдруг открылась не дверь, а старая могила. Я поняла по тому, как воздух между ним и женщиной изменился. Не вспыхнул, не потемнел, не стал горячим, как со мной бывало через браслет, когда связь реагировала на опасность или близость. Нет. Он стал холоднее. Плотнее. Как вода под тонким льдом. Там что-то было. Было давно. Потом треснуло. Потом замёрзло. И теперь эта женщина вошла, наступила на старую поверхность, и весь дом затаил дыхание, ожидая, выдержит ли лёд.

Она стояла в дверях гостиной. Длинное тёмное пальто, сухая грязь на подоле, перчатки в руке, лицо бледное от дороги или от того, что ей тоже пришлось переступить порог, который не каждый пускал легко. Красивая - не в том смысле, в каком красивые женщины смотрят с обложек и делают вид, что у них нет крови, костей и плохих дней. Красивая иначе: собранно, холодно, породисто. В ней чувствовалась стая до распада, старая верхушка, привычка держать подбородок так, чтобы никто не видел усталости, и умение улыбаться без радости. Глаза светло-серые, почти прозрачные. Не серебряные, как у Мертина, слава всем богам, которых я не знала и не собиралась спешно признавать. Живые. Но очень осторожные.

- Роман, - сказала она.

Голос у неё был низкий, ровный, красивый. Конечно красивый. Было бы странно, если бы у бывшей женщины Громова голос оказался писклявый, нервный и с привычкой сбиваться на бухгалтерские термины. Нет, мир в таких вещах обычно бьёт точно. Она должна была войти в дом, произнести его имя так, будто оно когда-то лежало у неё на языке иначе, и заставить меня почувствовать что-то настолько глупое, что я тут же разозлилась на себя заранее.

Ревность - отвратительное чувство. Особенно когда оно приходит без приглашения, в неподходящий момент, к человеку, с которым у тебя формально временная связь, семь дней хаоса, никаких закреплённых статусов, уничтоженный реестр настоящих связей и личная договорённость не превращать возможность в приговор. То есть, если рассуждать здраво, никакого права ревновать у меня не было. Совсем. Ноль. Пустой бланк. Не оформлено. Павел Игоревич, будь он проклят своей юридической честностью, наверняка подтвердил бы: эмоционально-правовой статус не установлен. Но тело, эта древняя небюрократическая организация, которая вообще не уважает протоколы, всё равно сжалось где-то под рёбрами.

Громов не ответил сразу. Он смотрел на неё так, как смотрят не на человека, а на кусок прошлого, который почему-то пришёл сам, своими ногами, и теперь стоит между картой медцентра и будущей войной.

- Вероника, - сказал он наконец.

Вот и имя.

Вероника Северская. Даже без фамилии я уже знала, что она Северская. Потому что в этом имени было всё: холодный воздух, темные волосы, белая кожа, старые ветви стаи, женщины в длинных пальто, которые не бегают, а приходят вовремя - или слишком поздно. А ещё потому, что такие женщины не бывают просто «Викой». Они обязательно Вероника. И, конечно, Громов не сказал «Вероника» так, как говорил «Лиза». Нет. Глупо было бы сравнивать. Я не сравнивала. Почти.

- Я бы не пришла, если бы был другой выход, - сказала она.

- Обычно так и бывает, - ответил Громов.

Она приняла удар без внешней реакции. Только пальцы чуть сильнее сжали перчатки.

Марта вышла из-за стола. В её лице не было радости, но не было и ненависти. Только усталая, суровая оценка женщины, которая помнит слишком много, чтобы позволить себе простые реакции.

- Вероника, - сказала она. - В дом с чем пришла?

Не «зачем». Именно «с чем». Как будто важно было не намерение, а груз, который она принесла на порог.

Вероника перевела взгляд на Марту, и впервые в её лице дрогнуло что-то похожее на боль.

- С предупреждением.

- Поздновато ты полюбила предупреждать, - сказал Лука.

Он произнёс это тихо, почти без обычной насмешки, и оттого фраза прозвучала жёстче. Вероника посмотрела на него.

- Лука.

- Нет, - сказал он. - Не надо так. Не как раньше.

Она кивнула. Очень медленно. Приняла и это.

Я сидела рядом с Диной на диване, всё ещё держа её руку после проверки метки. Дина смотрела на Веронику с явным интересом, который только воспитание и недавний стресс удерживали от немедленного вопроса: «А вы, простите, бывшая большая любовь или просто трагический эпизод?» Впрочем, зная Дину, я не была уверена, что удержат надолго. Барсик, сидевший на спинке дивана, тоже смотрел. Причём таким взглядом, будто решал, допустит ли эту женщину к временной классификации «неопасная мебель». Пока не допускал.

- Предупреждение о чём? - спросил Орлов. Он, в отличие от остальных, не был частью старых стайных драм, поэтому держался служебно и даже почти здраво.

Вероника сняла пальто. Под ним оказался тёмный костюм - простой, дорогой, без украшений. На шее тонкая цепочка с маленьким камнем. Не серебро. Я почему-то отметила это сразу. У нас теперь вообще серебро вызывало желание проверить стены на наличие тайных архивов.