Невеста Пожирателя

Глава 1

Я ненавижу балы.

Ненавижу скрип корсета, впивающегося в рёбра. Ненавижу фальшивые улыбки, приклеенные к лицам как театральные маски. Ненавижу этот удушливый запах — смесь дорогих духов, воска свечей и чего-то гнилого, что просачивается сквозь позолоту и бархат.

Или это только я чувствую гниль?

— Аделия, выпрямись! — шипит мать, больно сжимая моё запястье. — И улыбайся. Граф Малверн смотрит в нашу сторону.

Я послушно выпрямляю спину и натягиваю на лицо подобие улыбки. Граф Малверн. Пятидесятилетний вдовец с жирными пальцами и влажным взглядом. Мать мечтает выдать меня за него уже три месяца — с тех пор, как умерла его третья жена.

Третья.

Я сжимаю кулаки, пряча их в складках бального платья. Перчатки — тонкая шёлковая броня — не дают мне коснуться голой кожи матери. Не дают увидеть то, что она прячет за этой маской заботливой родительницы.

Но графа я видела.

Две недели назад, на приёме у герцогини Эверли, он взял мою руку, чтобы поцеловать. Перчатка соскользнула — всего на мгновение, всего один палец коснулся его кожи.

Этого хватило.

Я увидела спальню. Женщину в постели — молодую, красивую, с каштановыми волосами, рассыпанными по подушке. Она спит. Нет — не спит. Её грудь не поднимается. Губы синие. А граф стоит у окна, держа в руке пустой флакон. На этикетке — череп и скрещённые кости.

Третья жена.

Я отдёрнула руку так резко, что опрокинула бокал с вином. Мать была в ярости. Граф — снисходителен. Юные леди так трогательно застенчивы, — сказал он, и его пальцы снова потянулись ко мне.

С тех пор я не снимаю перчатки.

— Он идёт сюда, — мать разглаживает складки моего платья, поправляет локон у моего виска. — Будь милой. Будь очаровательной. Это наш шанс, Аделия. Последний шанс.

Последний шанс для кого? Для неё — выбраться из долговой ямы, в которую нас загнал отец с его пристрастием к картам и бренди. Для меня — стать четвёртой мёртвой женой.

Граф Малверн пересекает бальный зал. Толпа расступается перед ним — богатство и титул творят чудеса. Он улыбается, и в свете люстр его зубы кажутся слишком белыми, слишком острыми.

Я делаю шаг назад.

Мать впивается ногтями мне в руку.

— Леди Аделия, — голос графа мягкий, обволакивающий, как бархат, скрывающий лезвие. — Какое удовольствие видеть вас снова. Вы сегодня особенно прекрасны.

— Граф Малверн, — я киваю, не поднимая глаз. Смотреть на него невыносимо. Я вижу не его лицо — я вижу мёртвых женщин.

— Не окажете ли вы мне честь? — он протягивает руку. — Следующий танец.

Это не вопрос. Это приказ, завёрнутый в учтивость.

Мать толкает меня вперёд.

Я смотрю на его руку — пухлую, украшенную перстнями. Перчатка скрывает кожу, но я знаю, что увижу, если прикоснусь. Увижу не одну женщину. Увижу трёх. Может быть, больше.

— Я... — голос застревает в горле. — Мне нехорошо.

— Аделия! — мать бледнеет.

— Прошу прощения, — я отступаю, спотыкаясь о подол платья. — Мне нужно... воздуха...

И я бегу.

Сквозь толпу, сквозь море лиц — удивлённых, осуждающих, любопытных. Мать кричит моё имя, но я не останавливаюсь. Не могу. Если остановлюсь — он поймает меня. Возьмёт за руку. Поведёт к алтарю. А потом — в спальню с синими губами и пустым флаконом.

Я выбегаю из бального зала в коридор. Дворец огромен — лабиринт из мрамора и золота, построенный два века назад королём-безумцем. Я бегу наугад, сворачивая то влево, то вправо, пока музыка и голоса не затихают за спиной.

Останавливаюсь, прислонившись к холодной стене. Сердце колотится так, что корсет кажется железной клеткой. Дышать невозможно. Я срываю перчатки, касаюсь ладонями лица — кожа горит.

Что я наделала?

Мать никогда не простит мне этого. Граф оскорблён. Наша репутация — и без того хрупкая — разбита вдребезги. Отец пропьёт остатки приданого, и мы окажемся на улице.

Но лучше улица, чем могила.

Я смеюсь — истерически, слишком громко в этой тишине. Смех эхом отражается от стен, возвращается ко мне искажённым, чужим.

Где я?

Оглядываюсь. Коридор узкий, тёмный. Факелы в бра почти догорели, отбрасывая дрожащие тени. Стены голые — без портретов, без гобеленов. Пол покрыт пылью — здесь давно никто не убирал.

Запретное крыло.

Я слышала истории. Все слышали. Король-безумец построил это крыло для своей возлюбленной — женщины, которую никто никогда не видел. Говорили, что она была ведьмой. Или призраком. Или чем-то хуже. Когда король умер, крыло запечатали. Слуги отказывались сюда заходить. Говорили, что по ночам здесь слышны шаги. Плач. Шёпот на незнакомом языке.

Мне следует вернуться.

Но куда? В бальный зал, где меня ждёт граф Малверн? К матери, которая продаст меня за горсть золотых монет?

Я иду вперёд.

Коридор поворачивает, спускается вниз. Воздух становится холоднее, влажнее. Пахнет плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Как увядшие цветы.

Или как смерть.

Я останавливаюсь перед дверью в конце коридора. Она массивная, из чёрного дерева, покрытая резьбой. Узоры странные — не цветы, не геральдические символы. Что-то древнее. Руны? Я не знаю. Но они притягивают взгляд, заставляют прослеживать линии, теряться в переплетениях.

Дверь приоткрыта.

Я толкаю её. Петли скрипят — протяжно, жалобно. Внутри темно. Я делаю шаг, потом ещё один. Глаза постепенно привыкают к мраку.

Комната круглая. Окон нет. В центре — зеркало.

Огромное, в человеческий рост, в раме из того же чёрного дерева, покрытой теми же рунами. Но поверхность зеркала странная. Она не отражает. Она поглощает свет. Смотрит на меня, как живая.

Я подхожу ближе.

— Не надо, дитя.

Я вскрикиваю, оборачиваясь. В углу комнаты — старуха. Я не заметила её раньше. Она сидит на низкой скамье, согнувшись, укутанная в лохмотья. Лицо — сеть морщин. Глаза — мутные, почти белые.

— Кто вы? — мой голос дрожит.

— Хранительница, — она поднимает руку, указывая на зеркало. — Я храню то, что не должно быть открыто.