Невеста проклятого волка

1.

— Отец, не задерживайся в Боровичках, как в прошлый раз. А то снова дядя Петрак тебя до портков обыграет. — Я суетилась вокруг отца, проверяя, правильно ли собрана его поклажа и хорошо ли упрятаны в ткань припасы.

— Ты, дочка, старость не учи. А Петрак просто жулик, вот и всё. Я на его сладкие речи больше не кинусь. — Папа покрутил ус с доброй улыбкой, встал со скамьи и легко подхватил сумку.

Он у меня и правда был уже весь седой, с бороды ещё той весной ушли последние тёмные пряди. Но то, как легко он двигался и выполнял работу, недоступную иному молодцу, утешало меня и заставляло верить: отец мой встретит ещё ни одну зиму.

Я улыбнулась, быстро замотала голову платком и накинула старый овчинный полушубок. Отец уже широкими шагами пересёк двор, отвязал Буяна от будки, и пёс посеменил следом, радостно оглядываясь на меня.

— Отец, а Луну не возьмёшь? — крикнула я. Отец обернулся, обвёл взглядом стойло и покачал головой. — Пусть старушка отдыхает.

Я поджала губы. Опять собрался половину Велилеса пешим ходом обойти. Но сказать было нечего. Я снова пошла за ним.

— Что ты, дочка, как цыплёнок за мной ходишь? Не большая ты уже слишком для этого? — усмехнулся он в усы. Я надула губы и развеселила его ещё больше. — Учуют волки такую невесту и как понабегут со всех концов.

Он хохотнул, отпустил Буяна, и тот весело умчался вперёд, перепрыгивая небольшие овражки.

— Так вроде не до невест сейчас волкам. Я, когда ходила за зерном в деревню, слышала, что в Воложи смута так и не стихает. Никому младший сын старого вожака не по нутру. — Я деловито вздёрнула нос, словно понимала, о чём говорю. А на деле пересказывала то, что услышала от старших баб.

Отец знал это и беззлобно рассмеялся.

— Учёная ты у меня девка, Маруша. Надо щенку волчьему тебя в советники брать. Тогда точно волость наша зацветёт и запахнет, как бекетики твои на окне.

— Зря смеёшься, отец. Коли бы женщин больше слушали — никто б не воевал.

Он расхохотался звонче, но ничего не ответил. Так и шли мы, обсуждая дела, которые никогда нас не коснутся. Велилес — земля старая и дикая. Волки отсюда давно ушли в места более обжитые, а люди с трудом могли закрепиться. И хоть любил отец хвалиться, что именно с этих краёв вышел когда-то первый волк, способный обращаться человеком, давно уже потерял наш дом и значение, и статус.

Были мы просто старый лесник да дочка его на окраине мира.

Дошли мы до полянки, до которой всегда провожала я отца, и остановились. Большой чёрный пёс крутился у ног, и я ласково потрепала его между ушей.

— В обиду папку не давай. А коли снова надумает играть — тяни прочь за гузно.

— Разаловал я тебя, Марушка. — расхохотался отец. — Языкастая ты для девки.

Я только улыбнулась и показала ему язык. Отец обнял меня, потрепал по макушке и оставил наказ, который всегда звучал в минуты прощания. Словно молитва и часть нашего общего ритуала.

— Веди себя хорошо и далеко за околицу не гуляй. Запирай двери, а коли шум услышишь за двором — гаси свечи и сиди тихо. К лиху лесному в объятия не кидайся, а то станешь невестой болотной, а я буду внучат лешачат няньчить. — Он щёлкнул меня по носу, и я поморщилась. Его страшные сказки уже давно меня не пугали, но я всё равно соблюла порядок и кивнула.

— Не буду, папенька. А лихо лесное пусть другую невесту ищет.

Улыбнулись мы друг другу и распрощались. Осталась я стоять, глядя на уходящую отцовскую спину. Привычное волнение кольнуло в груди. Оно приходило всегда, стоило мне остаться одной.

Когда скрылись мои отважные напарники в лесу, я вздохнула, пригладила косу и огляделась. Солнце было ещё высоко и ласково пригревало кожу. Не хотелось в такую погоду прятаться в избе. К тому же Листопадень приближался с каждым днём, а значит, и жаркая пора клонилась к окончанию.

Как стало точно ясно, что осталась я одна, я подхватила юбку и бросилась бежать по высокой траве, перепрыгивая корни да ямки. Всё равно что Буян, ухвативший свободу. Домчалась я с ветром до ручья, скинула стоптанную обувь и зашла в воду. Закололо иголками от прохлады, а мелкие лягушачьи головастики засуетились, щекоча кожу. Я рассмеялась, заплескала водой. Хоть и любила я отца, чувство свободы пьянило.

Я замучилась и запыхалась. Набрала полные карманы красивых камешков, накопала корешков и распугала всю живность вокруг своей докучливой натурой. Целый день у воды пробудил аппетит, но и усталость дала о себе знать, и я стала собираться домой.

Но вдруг до ушей донёсся шум и чужие голоса. Я, заигравшись, отошла от дома дальше по берегу, но была всё ещё в знакомых краях. И голоса — мужские и громкие — заставили меня испуганно пригнуться за большой мокрый камень и затихнуть.

Вспомнились отцовские слова: прятаться, спасаться и держаться подальше от беды, от чужеродных звуков.

Я задержала дыхание. Мужики, одетые в камзолы и золотые побрякушки, каких я никогда не видела в наших краях, вели под уздцы коня. Тот брыкался и нервничал, не желая скользить по речной грязи и илу. И за всей этой странной компанией прыгала по ухабам телега, то и дело жалобно скрипя.

— Вот же глупая баба. — буркнул один мужик, и второй что-то согласно замычал. Я пригнулась ниже, когда они оказались недалеко. — Что толку его тащить? Всё равно не жилец.

— Верно, верно. — поддакнул второй.

Тут раздался звонкий девичий голос, и я решилась выглянуть украдкой. Из крытой телеги показалась девушка с толстой тёмной косой. Лоб её был перевязан золотой тесьмой. Даже издалека никогда я не видела такого богатства и обомлела.

Но тут, когда они, казалось бы, вот-вот снова скроются между деревьев, налетел ветер и какой-то неясный шум. Лошадь заволновалась, дёрнула головой.

— Барыня, вылазьте из телеги! Кобылка дохлая почти, ей тяжко вас двоих тащить!

— Ты, смерд… — продолжение унёс ветер. И всё же девка вылезла наружу, одёрнула вышитую юбку и упёрла руки в бока.