Невеста с преисподней

Глава 2

от лица Ульяны

Панкрат вёл меня под руку по ухабистой улочке, как слепую. Деревенская дорога была не тропа адова, но и не стелется под ноги — то камешек, то корень, то грязь с морозной коркой, что хрустит под босыми пятками. А я иду — будто сквозь туман, ни себе, ни чужая. Ветра нет, а всё равно в груди гудит, как в колоколе: "Не велено..." — звучит в черепе, да уже поздно.

"Вот и наша хоромина", — сказал Панкрат, с каким-то тихим удовлетворением кивнув на избу. Стоит, пятистенка, добротно, бревно к бревну, окна светом не глядят, а над крышей конёк — резной охлупень в виде конской головы, будто сама хата присматривается: кого это к порогу принесло?

Переступила порог — и будто в иную плоть вошла. Запах — щей вчерашних, печной золы, старых половиков, мёда и немного сырости. Кот — серый, пушистый, будто из печной копоти вылеплен. Дремал на припечке, но стоило мне шагнуть — шерсть дыбом, спина дугой, глаза — как угли, вспыхнули.

"Ишь, бесовку учуял…" — подумала я, краешком губ улыбнулась.

— "Ты чего, Дымок, аль мышей не изловил?" — буркнул Панкрат, гладя кота за ухом. Но тот хвостом по полу — раз, другой — и не отрывает глаз с меня. Как сторож, что знает: не ту калитку распахнули.

Из-за печи вышла она — Марфа Игнатьевна. Высокая, крепкая, шея прямая, руки в муке, но не простая баба — будто в каждой морщинке судьба чья-то затесалась. Взгляд острый, прищур будто ножичком: не порежет — так вывернет. За её плечом — Ермолай, батюшка Панкратов, бороду перебирает, будто в ней думу ищет.

— "Сынок… а кто сия девица?" — молвил он, глаза уставил на меня, прищурился. Глянул сперва на лицо, потом на подол, потом на босые ноги, откуда ещё земля не вся стерлась. Я бы и крылья показала — да не время.

— "Невеста, батюшка. Ульяной звать. На сговор идём."

Ермолай и расцвёл, будто борода зацвела: — "А, слава Богу, наконец-то! Глядишь, и внучат доживём!"

А вот Марфа — другая. Не улыбнулась. Не подошла. Лишь глаза щурит — так, будто за мной кто-то стоит и ей его видно. А может… и правда видно.

— "Из каких мест будешь, дитятко?" — спокойно спрашивает. А руки сложила под передником — будто невестка к ней в суд идёт, а не в дом.

Слово застряло в горле. Кот крутится у её ног — не мяукает, а будто говорит: "Не вздумай врать, слышу каждую каплю лжи."

— "Из... дальних краёв."

Голос у меня сладкий, приглушённый — так змеи шипят, когда прикидываются листвой.

— "Лет сколько отроду?"

— "Двадцать минуло…" — тихо.

Марфа всплеснула руками — будто воду осеняет:

— "Да ты, выходит, и впрямь перестарок!"

А я усмехнулась внутри. Мне семь веков, матушка. Но вслух — ни слова.

— "Чем промышляешь?"

Ох, тут бы и запнуться. Да я искусительница третьего чина, в преисподней служила, соблазны в сны вплетала, душонок со счёта сбилась. Но не велено об этом. Даже не шептать.

— "Я... по живности… знатна."

Кот фыркнул. Подбородком в лапы — и усы вздёрнул. Мол, врёшь.

— "Прясть умеешь? Ткать? Квас варить? Щи да кашу?"

Я вздохнула. Могла бы научить их готовить из теней да желаний, но сомневаюсь, что щи из людских страхов им по вкусу будут. Впрочем, не пришла я сюда враждовать.

Зрачки мои на миг сузились, голос стал шёлковым, тягучим, как маковый отвар:

— "Всему научусь, матушка... Буду тебе снохой покорной…"

Она замерла. Будто слово моё вошло — да не по сердцу, а по памяти прошлось. Ресницы дрогнули, плечо повело. А кот — вскочил, зашипел. Но Марфа его ногой отодвинула.

— "Ладно…" — выдохнула. — "Благословляю. Пойдём, светик, покажу тебе светёлку."

Пошли по горнице. Она ладонью матицы постукивает — будто проверяет, вся ли я.

— "Тут почивать будешь… Пока венца не примешь. А потом — к мужу, на полати."

У печи остановилась, кивнула в сторону Дымка: — "Это наш сторож. Мышей ловит, да сны правду кажет. Смотри ему в глаза — не всё, что увидишь, сбудется, но многое станется."

Я ладонью коснулась тёплого кирпича. Жар мягкий, живой, почти ласковый. В преисподней огонь — злой, прожигающий. А здесь… как будто душу гладит.

— "Спасибо, свекровушка." — прошептала я.

И впервые — за семь столетий — это слово не обожгло мне язык.

А за окном уже слышались весёлые крики:

— "Эй, соседушки! На свадебку зовём!"

А серый Дымок так и остался сидеть у печи. Не мяукал, не шевелился. Только хвостом постукивал — как маятник. Как бы говоря:

"Не к добру это, не к добру..."

От лица Панкрата

---

Рубил дрова за околицей, а в голове — только её глаза.

Влажный утренний туман всё ещё не до конца рассеялся, висел между соснами и елками, стелился над землёй, будто сама нечистая сила кружила рядом. Воздух пах свежей древесиной, сыростью и прелыми листьями. Я рубил дрова с таким жаром, будто хотел вытесать из поленницы ответ на свой внутренний смутный вопрос.

"Эх, Панкрат, — сам себе думаю, — совсем рехнулся? Первая встречная под дубом — и сразу жениться?"

Топор со свистом врезался в сырое полено. Щепки разлетелись по мху. Где-то кукушка куковала — не к добру.

— Батя! — крикнул я, прерывая тяжёлое молчание. — А я, кажись, невесту себе присмотрел.

Ермолай, мой батя, поднялся с чурбака, на котором сидел, вытер лоб грубым полотенцем. Лицо у него было загорелое, морщинистое, но глаза — живые, прищуренные.

— О-о-ой, да неужто на Авдотье, что с посада?

— Не-е, — качаю головой. — Другая. Вон, под старым дубом сидела...

Отец насупился. Погладил бороду, как всегда, когда не по нраву ему что-то.

— Да ты что, сынок? Чужая, незнамая... Аль с ума спятил?

— Да вроде в себе, — почесал я затылок. — Только... как она на меня глянула...

— Ну и? — подался он вперёд.

— И будто молнией по сердцу ударило.

Ермолай долго смотрел на меня, не мигая, как охотник на волка. Потом вдруг усмехнулся:

— А красивая?

— Как утренняя заря над речкой в Купальскую ночь.