Невеста с преисподней

Глава 3

От лица Ульяны

Меня разбудили ещё до того, как первый свет заглянул в узорчатое оконце. В горницу ворвались бабки-свахи — с шумом, с треском, как стая галок, с прибаутками и прялками, будто в праздник явились. Пахло хлебной коркой, квасом, копчёным хмелем и ещё чем-то — тревожным, как накануне грозы.

— "Вставай, соня, нынче тебе девичий венец менять на бабий!" — закричала старшая, с голосом, как колокол, но с глазами, что видели многое.

Я приподнялась, укутанная в шерстяное одеяло, и встретилась взглядом с женщиной, которую теперь придётся называть «маменькой». Марфа Игнатьевна — высокая, костистая, с тяжёлым взглядом и лентой в руках. Лента была вышита красным и чёрным по белому полотну — я узнала знаки сразу. Это были не просто узоры, а обереги — но не от леших и упырей, как в обычных домах, а от самой невесты.

Меня повели к лавке под иконой — посадили крепко, словно боялись, что сбегу. Глаза щипало от дыма, потому что в углу уже коптился пучок чертополоха и вереска. Свахи засучили рукава, достали щетинки из коровьего хвоста и приступили к «отмыванию».

— "Будем тебя отмывать, дитятко…" — сказала одна, и я сразу поняла, что дело не в бане и не в теле.

Воду в чан принесли прямо с родника — студёную, с серебристыми пузырьками, будто в ней отражались лики мёртвых. В ней полоскали мои локоны — каждый прядь отдельно, с приговором:

— "Смываем всё девичье, всё худое, всё нечистое…"

Я сидела смирно, глядя в потолок, где висела старая люлька, покрытая паутиной. Смех подступал к горлу — хриплый, колючий, чужой. Они и представить не могли, какую именно "нечисть" пытались смыть…

---

Обряд "Отдачи красоты"

Перед тем, как надеть венчальный кокошник — тяжёлый, будто корона, с бисером, бусами и засушенными лепестками рябины, — подошла бабка Агафья. Старая, морщинистая, как высушенное яблоко, но в глазах — огонь. В руках у неё было моё девичье зеркальце — круглое, бронзовое, с трещиной на краю. Я берегла его с той ночи, как только вышла из Нижних слоёв.

— "Красота твоя теперь мужу принадлежит, а не тебе…" — проговорила она и разбила зеркало о порог.

Стекло звякнуло — звонко, страшно. В аду так били только перед казнью, когда отнимали последнее — отражение. А здесь это было началом новой жизни. Или новой клетки?

Меня подвели к центру избы и перевязали руки и ноги красными нитями, пахнущими полынью.

— "Чтобы не убежала…" — объяснила кто-то из младших.

— "Не волнуйся, — шепнула самая юная, с веснушками на носу, — Панкрат потом ножницами разрежет."

Я кивнула, улыбнулась краешком губ, но знала: если бы захотела — нитки бы вспыхнули синим пламенем, а не перерезались.

---

Венчание

Церковь, чёрная от копоти и времени, встретила нас густым, горячим воздухом, в котором плавали искры от свечей. Ладан висел в воздухе, будто сети из сна, тяжёлые, пахучие. В нём можно было утонуть.

Поп Савелий, пьяный с раннего утра, шёл шатаясь, с кадилом в руке, словно с оружием. Глаза его были мутные, но в них что-то мелькнуло — что-то, что меня узнало.

— "А не бес ли в тебе, девка?" — вдруг спросил он, в упор глядя мне в глаза.

На миг я обмерла. Внутри всё задрожало, как хрустальный сосуд. Но Панкрат сжал мою руку — крепко, по-земному.

— "Батюшка, да вы ж сами нас венчать собрались!" — сказал он с усмешкой.

Поп расхохотался — хрипло, глухо, и продолжил службу, будто ничего не случилось. Когда нам надели венцы, железо кольнуло кожу на лбу, будто клеймо.

Я чувствовала жжение, но молчала. Если это цена, чтобы остаться здесь, рядом с ним — пусть.

---

Свадебный пир

Изба была полна света, дыма, голосов. За столом всё было иначе, чем там, где я жила прежде:

Каравай — не пепельный, не с вороньими перьями, а тёплый, с мёдом, пышный, как солнце.

Мёд — не густой от боли, а с липовых цветов, лёгкий, липкий на губах.

Гости — не рычали, не стонали, а пели. Песни были странные, но красивые, с переборами гуслей и смехом.

Меня водили по кругу, как молодую козу, заставляли целовать каждого родственника Панкрата.

— "Это чтобы своя стала", — говорила Марфа, утирая слёзы.

Когда я добралась до деда Ефима — седого, с глазами, как омут, — он плюнул через плечо и прошептал:

— "Знаю я тебя… Только смотри, парня-то не погуби."

Я отшатнулась, будто холодной водой окатили. Но Панкрат тут же подхватил меня за талию, прижал:

— "Дед, хватит стращать молодую!"

И в этот миг я поняла — он правда на моей стороне. Как бы это ни закончилось.

---

Брачная ночь

Нас завели в горницу — маленькую, пахнущую хмелем, воском и соломой. За нами заперли дверь на засов, смеясь и подбадривая сквозь доски.

Панкрат смутился, почесал затылок, глядя на лежанку:

— "Не бойся, я на полу посплю…"

Но я уже скинула сапоги, раскинулась на кровати, натянула одеяло до подбородка:

— "Расскажи мне о себе…"

Он сел рядом, задумался, потом начал говорить. Слова его были простыми, но полными жизни: о кузнице, где пахнет железом и потом, о матери, умершей рано, о реке, в которой чуть не утонул — и которую потом полюбил. О страхе и о силе, о днях, когда болело сердце, и о том, как он меня впервые увидел.

Я слушала, затаив дыхание, как будто впервые слышала человеческий голос, не искажённый мукой, не искажённый ложью.

И вдруг — впервые за сотни лет — мне не хотелось никуда уходить. Ни в Тень, ни в Пекло, ни в лес за границей мира. Хотелось — остаться.

— "А ты?" — спросил он.

Я замялась, уткнулась в подушку.

— "Когда-нибудь расскажу…"

Он кивнул и потушил свечу.

Мы лежали рядом, и тишина между нами была мягче перины, теплее костра, чище молитвы.

От лица Панкрата

Меня разбудили ещё до петухов. Отец, с запахом дыма и хлеба, тряс за плечо, будто я малец, что проспал сенокос:
— Вставай, соня, нынче тебе в женихах ходить!