Невеста с преисподней

Глава 4

Первые лучи солнца разбудили меня раньше петухов.

Они мягко щекотали щёку, пробираясь сквозь щёлку в ставне, как любопытные дети, пробирающиеся в запретную избу. Воздух был ещё прохладен, пах свежестью — деревенской, с нотами сырой земли, золы и чего-то еле уловимо тёплого, человеческого. Я не сразу поняла, где нахожусь. Простыня грубая, тёплая... Не ада. И не одиночества.

Панкрат замёрз за ночь — плечи его были голые, кожа покрыта мурашками. Я поманила его рукой, чуть слышно:

— Иди ко мне...

Он буркнул что-то в полусне и, как огромный лохматый зверь, забрался под одеяло. Сначала я напряглась — нельзя так, неприлично, но мысль улетучилась, как пар над чугунком. Он лёг рядом, касаясь меня плечом. Тело его было тёплым, пахло дымом, железом и потом — простым, живым потом, от которого мне почему-то стало спокойно.

Я лежала, боясь пошевелиться. Позвоночник ныл — деревенская перина совсем не походила на гладкие лавы преисподней, но рядом дышал человек. Настоящий. Он чуть храпел, и я сжалась в комочек, чтоб не мешать, но внутренне... хотелось прижаться.

"Так вот как спят люди," — подумала я, — "в тепле, рядом, с дыханием другого рядом с кожей."

Сквозь стены донёсся голос, сухой, как шелест половой тряпки:

— "Молодая-то встала? Надо рубаху проверить!"

Я открыла глаза шире. Какая ещё рубаха?

---

Обряд "Проверки невинности"

Дверь влетела внутрь с грохотом, словно за ней стояла не свекровь, а буря. В комнату вошла Марфа Игнатьевна, позади неё — тётки, бабы, кума, целая женская рать. Марфа держала в руках мою ночную сорочку, скомканную, но ещё тёплую от моего тела.

— "Ну-ка, покажи, дочка," — властно сказала она, расправляя ткань.

Я ещё не понимала, что они ищут. Лицо горело, мысли путались. Потом — резко, как лезвием — осознание: кровь. Они ищут кровь.

— "Мы... мы просто спали," — прошептала я, голос сорвался.

Словно кто-то снял крышку с чугунка — в комнате воцарилось кипящее молчание. Тётка Домна прищурилась:

— "Да ладно вам, Марфуша! Парень с дороги, да и пьяный был..."

— "Или стеснялся," — кума Глаша прищурилась и подмигнула, как заговорщица.

Я посмотрела на Панкрата — он как раз проснулся и увидел, что над ним склонились бабы с сорочкой в руках. Он залился краской, как яблоко на августовском солнце, и натянул одеяло до ушей:

— "Маменька, да что вы..."

Марфа фыркнула, но ткань всё же аккуратно свернула.

— "Ничего, к вечеру доделаете. А сейчас — на поклон!"

---

"Хлеб-соль" для молодых

Горница была густо наполнена людьми — пахло тестом, молоком, мёдом, старым деревом, свежестью из распахнутого окна. Дымился каравай — не тот, что вчера пускали по кругу, а новый, с румяной коркой, чуть потрескавшейся у шапки.

— "На колени, детки!" — скомандовала бабка Агафья, как на службе.

Колени ударились об пол, я чувствовала, как щепа впивается в кожу сквозь ткань подола. Марфа стояла с деревянной солонкой в одной руке и чугунком с мёдом — в другой.

— "Выбирай, невестка. Соль или мёд?"

Я знала, что означают оба. В аду не было ни одного, ни другого. Там всё — горечь. Так почему бы не попробовать соль? Я хотела честности, жизни такой, какая есть.

— "Соль," — сказала я.

Изба ахнула. Кто-то присвистнул.

— "Ой, глупая..." — зашептала кума Глаша.

Но Марфа... улыбнулась. На мгновение в её лице показалось что-то почти доброе.

— "Умный выбор, дочка. Без соли и хлеб не впрок."

Она посыпала каравай крупной белой солью, как снегом — и разломила над нашими головами. Крошки посыпались мне за ворот, щекоча лопатки, застревая в волосах.

— "Чтобы богато жили!"

---

"Испытание хозяйки"

На дворе пахло дровами, дымом, навозом и росой. Воздух звенел от петушиных воплей. У колодца ждали два огромных, железных ведра, и я впервые увидела, как высоко висит коромысло на крюке.

— "Воду принеси," — сказала Домна.

Я растерялась. В аду вода не лилась, она кипела под землёй, из трещин и гейзеров. Здесь она была холодной, живой, глубокой.

— "Дайте хоть коромысло..." — начал Панкрат, но Марфа строго посмотрела на него:

— "Молчи. Она жена теперь — значит, сама справится."

Я взяла ведра — руки сразу же заломило, будто по суставам прошли гвозди. Металл вонзался в ладони, тяжесть тянула вниз. С каждым шагом вода расплёскивалась, словно смеялась надо мной.

— "Городская..."

— "Не донесёт..."

Зубы сжала до боли. Ноги скользили по мокрой земле. Спина горела. Но я не упала. Я не сдалась.

Когда поставила ведра в сенях, ладони горели, были в крови. Кожа содрана.

Марфа вышла из темноты и протянула мне белый платок.

— "Молодец."

---

Завтрак для свекра

Изба была полна утреннего света и запахов — капустных щей, копчёного сала, печного угля. На столе — пустая миска и ложка.

— "Накорми свекра," — сказала кума. В её глазах — веселье, в моих — паника.

Я искала глазами, где же еда. Марфа кивнула:

— "В печи."

Я открыла заслонку — горячий пар ударил в лицо, как пощёчина. Горшок — чёрный, пузатый — пышет жаром. Без рукавицы не взять. Но и не позориться.

Схватила старую тряпку, обмотала ладони, вытащила — обожгла запястье, но удержала.

Наложила щей — дрожащей рукой, разлив по краям. Поднесла Ермолаю — он взял мои руки в свои, как бык берет рога.

— "Спасибо, дочка," — сказал он и улыбнулся. По-настоящему.

---

Первый подарок

Когда изба опустела, Панкрат подозвал меня жестом — как ребёнка. Мы вышли в сени, где пахло берёзой и огнём.

— "Держи," — прошептал он и сунул в ладонь маленький деревянный гребень.

Я почувствовала его тепло — он недавно держал его в руках.

— "Это...?"

— "Чтобы волосы расчёсывать. Видел, как ты вчера пальцами пыталась..."

Я перевернула гребень — грубый, но с медвежьей головой, вырезанной с любовью.

— "Сам сделал?"