Невеста с Солнечного утёса

Лючия

Боль из жгучей перешла в разряд терпимой, но монотонной. Словно мне наконец вырвали мятущееся сердце и в этой пустоте ворошили тлеющей головешкой. Челюсть сводило от напряжения. Чтобы не разреветься в голос, я сцепила зубы настолько сильно, как будто боялась закричать. Хотя я и правда боялась открыть рот, боялась, что начну причитать и всхлипывать, как наемная плакальщица у погребального костра.

Кони несли легкой рысью, их не понукали, позволяя держать умеренный темп. Финисты молчали еще с поместья, изредка кидали на меня обеспокоенные взгляды, но тишину так никто и не нарушал. Младший держался рядом. Он тоже молчал, но его длинные пальцы покровительственно сжали мои, когда Богдан дал мне платок. Во всей его фигуре чувствовалась сила, спободная сгрузить с моих плеч любые тяготы. Он казался тонким и изящным на фоне крупных, широкоплечих братьев. И при этом, скрытая сила проглядывала в любом самом коротком жесте. Ненавязчивая и спокойная, как море в штиль у родного утеса.

Под второй платок Богдан спрятал половину лица и его то ли светло-карие, то ли янтарные глаза мерцали, когда он слегка поворачивал голову, чтобы взглянуть на меня. Хотелось специально сболтнуть что-нибудь едкое, чтобы разрушить эту идилию.

И это при том, что я видела белобрысого щегольчика всего второй раз в жизни. В первый - чуть не умерла от всепоглощающего ужаса, распластанная между парнем с нечеловеческими глазами и грушевым стволом. А во второй - без стеснения лапала. Хотя на самом деле просто помогла промокнуть кровь, которая сочилась из самого голубого пореза. Но Кира возмущенным шепотом, между всхлипами сообщила мне, что я его лапала.

Думать о Кире было физически невыносимо, я знала, что обязательно найду способ увидеться с сестрой. Правда на это могла уйти уйма времени. Мы были двумя осколками целого и то, что эти осколки раскидало так далеко друг от друга, вызывало сопротивление.

Чтобы отвлечься от болезненных мыслей, я перебирала варианты, что могло произойти с княжичем, что на его плече остались четыре довольно глубокие царапины. Эти размышления отвлекали и позволяли держать себя в узде, чтобы не скатиться в отвратительную истерику.

— Дан, что все-таки с тобой произошло? — После долго молчания голос напоминал воронье карканье.

Мы двигались двойками, старшие княжичи - впереди, я с блондином - замыкающие. Я прокаркала так тихо, что сама едва расслышала вопрос. Но Дан повернул голову, половину лица закрывал платок, и несмотря на это мне показалось, он ухмыльнулся. По крайней мере, все время нашего короткого знакомства, его губы очень охотно складывались в улыбки и ухмылки.

— Какое именно событие тебя интересует? Мне двадцать один и Ясмир утверждает, что у меня шило в заднице, так что я ночи напролет могу рассказывать о произошедших неурядицах.

— Мне кажется ночи напролет что-либо рассказывать по статусу другому Финисту.

Несмотря на саднящую пустоту в груди, я не удержалась от усмешки.

— Да ты, моя светлость, - язва.

Может, мне показалось, но в голосе княжича сквозило восхищение. А еще от той манеры, с которой он проговаривал звуки “ш”, “ж” и “з” становилось уютно. На этих звуках в его груди словно просыпалась большая кошка. И то ли низкое мурлыканье, то ли шипение вплеталось в привычную человеческую речь.

В первую нашу встречу я решила, что такой выговор у всех жителей туманной стороны, но его братья говорили, как и все мои знакомые. Интересный грудной отзвук был только у блондина. Правда и внешне он сильно отличался от старших княжичей. Наверное, рано или поздно я не удержусь и от вопроса, касающегося внешности.

— Я не язва, я просто говорю всегда прямо без ужимок.

— Значит, вы с Миром поладите, он тоже правдоруб.

— Было бы неплохо, не хотелось бы враждовать с человеком, с которым нужно делить постель.

И прежде чем княжич вставил какую-нибудь скабрезность, а я по глазам видела, что он собирается, я повторила вопрос:

— Откуда царапины? Одна до сих пор кровит.

Блондин повел плечом, мельком глянул на испачканную рубашку и я приготовилась к ушату вранья. По лукавым глазам было понятно, что правда мне не светит.

— Не беспокойся, моя светлость, на мне все заживает, как на собаке. А с причиной я вас может даже познакомлю, когда будем дома. Если ты сама захочешь быть честной, Лючия.

— Кира.

Я не знаю, для чего цеплялась за чужую личину. Еще в храме я чувствовала, что для Богдана совсем не тайна, которая из дочерей Вышеслава надела тканый золотыми птицами пояс и дала обвязать руки рушником. Может из упрямства.

— Лючи, мне нравится твое имя, не хочу пользоваться другим из-за непонятной прихоти.

— Почему ты так уверен, мы близнецы. Даже кормилица не могла точно сказать, кто есть кто, — я немного разозлилась.

А когда я злилась, я начинала частить. У нас с сестрой все-таки были различия, она например всегда говорила размеренно, с княжеским достоинством. Но ее как раз этому и учили, готовили к династическому браку, взращивали племенную кобылку для семьи не менее благородных, чем наша кровей. А я была вольна сама себе выбирать судьбу, если бы остался жив отец. Только знать о таких мелочах, блондин точно не мог.

— Ты пахнешь древесной корой, медом, полынью и кожей. Твоя сестра луговым разнотравьем и немного пергаментом. Ты хмуришь брови, если расстроена. Она кусает нижнюю губу. Кира смотрит из-под ресниц, кокетливо, как положено девчонке на выданье. Ты смотришь твердо, почти так же решительно, как держишь кинжал. Ты кстати, взяла его с собой, Лючия?