Невеста с жёлтой розой

Глава 4

Неделя пролетела в странном, почти нереальном ритме. Каждое утро черный автомобиль забирал Алису, каждые пять вечера — возвращал обратно. Она привыкла к молчаливому водителю, к стерильной чистоте пентхауса, к давящей тишине, в которой слышно было лишь собственное дыхание и осторожное поскребывание инструментов по холсту.

Она погрузилась в работу с головой. «Невеста» медленно, миллиметр за миллиметром, раскрывала перед ней свои секреты. Алиса очищала потемневший лак, укрепляла грунт, осторожно подводила ретушь. Это был медленный, почти медитативный танец, требующий абсолютной концентрации. В эти часы она забывала о странных правилах, о тотальном контроле, даже о своем собственном неустроенном мире. Существовали только она, картина и тихий диалог через века.

Марк Зимин не появлялся. Иногда ей казалось, что она слышит за дверью его шаги — быстрые, четкие, удаляющиеся. Но дверь никогда не открывалась. Еду — всегда изысканную, но холодную и безликую — приносила немолодая суровая женщина в белой униформе, которая не отвечала на вопросы и даже не смотрела на нее.

Алиса начала изучать не только картину, но и комнату. Комнату-клетку. В ней не было ничего личного, никаких следов присутствия другого человека. Но однажды, протирая пыль с идеально чистого стеллажа (она подозревала, что это делают по ночам, пока ее нет), она заметила на самом верху, в углу, маленькую, почти невидимую царапину. Кто-то здесь все же бывал до нее. Кто-то, кто, возможно, тоже был пленником этих белых стен.

На восьмой день что-то изменилось. Она работала над участком фона, справа от плеча «Невесты», где слой краски был особенно поврежден. Она была так сосредоточена, что не услышала, как бесшумно открылась дверь.

— Вы снова здесь допоздна.

Его голос, низкий и резкий, прозвучал как выстрел в тишине. Алиса вздрогнула так, что едва не уронила зонд из рук. Сердце бешено заколотилось где-то в горле.

Она обернулась. Марк Зимин стоял на пороге, прислонившись к косяку. На нем был тот же темный свитер, в руке он держал полупустой стакан с темной жидкостью. Его поза была расслабленной, но взгляд, как всегда, был собранным и оценивающим. Он смотрел не на нее, а на картину.

— Я… я почти закончила на сегодня, — сдавленно выдохнула Алиса, снимая увеличительные очки. — Просто хотела закончить этот фрагмент.

— Уже без пятнадцати шесть, — заметил он, не глядя на часы. — Ваш эскорт уже ждет внизу.

— Картина не любит спешки, — неожиданно для себя парировала она. Ее собственная дерзость удивила ее. — Она ждала десятилетия. Может подождать еще десять минут.

Он медленно перевел взгляд на нее. В этот раз в его серых глазах не было ледяной пустоты. Там тлел какой-то иной огонь — возможно, усталости, а возможно, любопытства.

— Вы говорите о ней, как о живом существе.

— Для меня она и есть живая. В нее вложили душу. Моя задача — эту душу услышать и не навредить.

Он сделал глоток из стакана, поморщился и наконец вошел в комнату. Он двигался бесшумно, как большая кошка. Остановился по другую сторону стола, напротив нее, и уставился на портрет.

— И что она вам рассказывает? Эта душа? — в его голосе прозвучала легкая, едкая насмешка.

Алиса почувствовала, как закипает. Его тон снова задел ее за живое.

— Она рассказывает о боли. Об утрате. О том, что красота — это часто очень грустная история. В отличие от некоторых, она не прячет свои эмоции под слоем… — она запнулась, ища слово.

— Под слоем чего? — он поднял бровь. На его губах играла тень улыбки. Не доброй. Вызывающей.

— Под слоем цинизма, — выпалила она. — Вы же сказали на балу, что искусство — всего лишь товар. Значит, и ее история для вас — всего лишь статья расходов и доходов.

Он помолчал, изучая ее разгоряченное лицо.

— А для вас что? — спросил он неожиданно мягко. — Спасение мира? Утешение страждущих?

— Для меня это правда, — не сдавалась Алиса. — Единственная неизменная правда. Краски тускнеют, но то, что художник вложил сюда, — остается. Навсегда. Его боль, его радость, его страсть. Это нельзя купить или продать. Это можно только почувствовать. Или не почувствовать.

Она замолчала, испугавшись собственной пылкости. Она только что нагрубила человеку, который платил ей сумасшедшие деньги и мог в секунду разрушить ее карьеру.

Но он не рассердился. Он снова посмотрел на картину, и его лицо на мгновение стало странно отрешенным.

— Страсть, — повторил он это слово тихо, будто пробуя его на вкус. — Опасная штука. Она слепит. Заставляет совершать глупости. Оставлять следы.

Он повернулся, чтобы уйти, но на выходе задержался.

— Ваш эскорт подождет. Заканчивайте ваш фрагмент.

Дверь закрылась. Алиса осталась стоять с бешено колотящимся сердцем, сжимая в потных ладонях холодный металл инструмента.

Это был не разговор. Это было первое сражение. И в нем не было явного победителя. Но в ледяной броне марка Зимина, похоже, появилась первая, едва заметная трещина. И сквозь нее на мгновение показалось что-то теплое, живое и очень одинокое.

Она снова надела очки и склонилась над картиной. Но теперь ее пальцы дрожали. Не от страха. От странного, непонятного волнения.

Алиса заставила себя сделать глубокий вдох и вернуться к работе. Пальцы всё ещё дрожали, и она на мгновение закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый образ его задумчивого взгляда. «Соберись, — строго приказала она себе. — Он клиент. Странный, неприятный, щедро платящий клиент. И точка».

Она снова взяла инструмент, но сосредоточиться уже не могла. Слова крутились в голове, как осенние листья на ветру. «Страсть... Опасная штука. Она слепит. Заставляет совершать глупости. Оставлять следы». Что за следы он имел в виду? И почему проговорился именно с ней, с наёмным работником, которому, по его же словам, нельзя доверять?

Внезапно дверь снова бесшумно открылась. Алиса вздрогнула, ожидая увидеть суровую женщину с подносом или того самого молчаливого охранника. Но на пороге снова стоял он.