Невеста скифа.

Глава 3.

— Ты слабая, словно тростинка на ветру, — вдруг слышу я ее скрипучий голос, — Я тоже когда-то такой была. Упрямой, но одинокой. Жила в степи в избушке, что досталась мне от бабки-знахарки. По болотам ходила, травы собирала. А избушка та была на самом краю деревни. Когда-то дед нашего вождя пришел со своим войском в это селение и убил всех, а потом сжег их дома. Детей и женщин продал в рабство, а меня взял к себе.

Она вдруг замолкает и взгляд ее стекленеет, словно она впала в транс. Рука ее перестает толочь траву в ступке и просто замирает. Я боюсь дышать. Вдруг она ушла в иной мир? Но спустя несколько долгих минут она глубоко вздыхает и вновь начинает говорить. Голос ее становится глуше и как будто моложе. Даже морщинки немного разглаживаются.

— Я не плакала и не горевала ни по одному жителю деревни. Я была для них всего лишь знахаркой и ведуньей, живущей на окраине. Меня не звали на праздники если не было горя, не приглашали выпить отвара в дом и съесть краюху хлеба. Я была для них словно кара послания с небес. Обреченная к одиночеству и гонениям. Скот заболел — моя вина, племя другое напало — опять я виновата. Зато ночью или поздним вечером к моему дому начинали тянуться люди. Женщины за лекарствами, а мужики за мазями. Но были еще и те, кто дитя убить хотел, соперницу извести, соперника наказать, от стариков избавиться. Гнала я таких проч. За это и не возлюбили меня. Так и сидеть бы мне одинокой девкой, без деток малых, да без любви. Кто такую в жены возьмет? Хоть и красивая была, ты чем-то напоминаешь меня в то время.

Она вновь замолкает, словно собирается с силами продолжить или вспомнить что-то важное и взяв ковш стоящий у ее ног отпивает из него, а потом ее голос вновь звучит ровно, лишь слегка поскрипывает в так езде телеги:

— Взял меня вождь вначале в рабыни, потом в наложницы, а потом и в жены. Да где это видано, не скифьей крови, не знатного рода девку приютил. Да над ними всеми выше поставил. Дочек-то много на выданье, все хотели в дом вождя войти. Не довольны были люди. Только не послушал их муж мой. Любил он меня сильно, да и я его. Была слабой, а стала сильной, дух мой окреп. А твой нет. Слаба ты для внука моего, зря он от плена снежного спас тебя. По судьбе тебе уснуть на веки вечные было. А теперь все перемешалось. У внука та моего дух крепок, он и вождь поэтому. Жена под стать ему нужна. А у тебя здесь, — она тычет сухим узловатым пальцем мне в лоб, — И тут, — теперь она касается мозолистой ладонью моей груди, где бьется сердце, — Нет ни покоя, ни равновесия.

Задерживает на мне свой темный взгляд, а потом возвращается к своему занятию словно и не говорила со мной и не было меня сейчас рядом.

Я опускаю взгляд на свои руки, что сильно сжимала, пока слушала речь старухи, так что теперь следы от впившихся ногтей белели на коже ладони.

— Я и не просила спасать меня, а уж тем более замуж за вашего вождя не пойду, — пробормотала я себе под нос.

Да видать она услышала.

— Деваться тебе теперь некуда Танай все за тебя решил. Он волю богов нарушил и взял тебя в свое племя. Если выйдешь отсюда или сбежишь в живых тебе не быть. Только под его защитой ты останешься жива.

— Откуда вы знаете наш язык?

— Я же говорю, когда-то давно я была как ты. Пришлось бежать мне из родного дома, да меня старая знахарка нашла, отмолила и вылечила. Так я с ней и осталась и внука своего языку я научила. Только жалею теперь об этом. Не знал бы он речи твоей не повелся бы как телок на то, что ты говоришь, --- она выглядит достаточно злой.

— Да при чем здесь я? А помогите мне бежать? Далеко отсюда до какого-нибудь селения? Меня искать будут, мать меня не бросит, --- с последней надеждой принимаюсь просить ее.

Если я так не нравлюсь ей почему бы мне не уйти.

— Куда ты собралась? Здесь куда не глянешь степь. Нам не меньше трех лун до селения ехать. А если другие мужчины в степи тебя одну найдут? Ты хоть знаешь, что с тобой будет? Да и внук мой теперь волосу с твоей головы не позволит упасть. И если узнает, что помогла я тебе и мне головы не сносить больше. Нельзя ему предателей щадить. Иначе воин из него никакой. А он один у меня остался. Остальных нет уж давно. А Таная я сберегла, --- видно, что разговор о внуке доставляет ей радость.

Вдруг повозка начинает тормозить и вскоре останавливается.

Старуха резко поднимает край полога, служивший входом.

— Приехали, сегодня рано лагерь будем ставить. Устали люди уже. Год почти идем этим путем. Дети и жены что остались дома ждут не дождутся нас с богатой добычей, — она говорит, а сама не отрывает взгляда от того, что происходит на улице, — Не смей выходить без разрешения из повозки. Чтобы днем тебя никто раньше времени не увидел. А ночью волк вокруг рыщут, а они здесь ой какие голодные.

Она поднимается и ловко выбирается на улицу. Мне тоже хочется хоть одним глазком взглянуть, что происходит с другой стороны нашей кибитки, тьфу, какая она наша. Чужая это повозка и моего тут ничего нет.

Но все же приподнимаюсь насколько могу и выглядываю в окошко оставшееся приоткрытым. Видимо старуха не озаботилась тем чтобы как следует привязать кусок войлока, что служит ставнем на нем. Я медленно встаю на колени и так же медленно рассматриваю все вокруг.

Увиденное вызывает во мне волну ужаса. Так далеко, как только я могу видеть из своего укрытия, повсюду копошатся и двигаются люди, воины и повозки похожие на нашу. Это целый огромный живой и движущийся город. Он словно одна большая извивающаяся змея. Помимо людей и лошадей виднеется и другой скот, стада пасутся на самом дальнем краю лагеря.