Невеста скифа.

Глава 4.

Танай ухмыляется. Проводит рукой по бороде.

— Ты умеешь благодарить маленькая снежная госпожа, — кажется он искренне удивлен.

— Ты же спас меня, ведь это ты нашел меня там на снегу? — осмеливаюсь я задать вопрос, что очень меня интересует. Я сама смущаюсь своей смелости.

Он только кивает в ответ, но взгляд от меня не отводит. Мне вдруг становится жарко и в горле пересыхает. Я силюсь сглотнуть, но у меня ничего не выходит.

Танай будто чувствует меня и снимает со своего пояса небольшую кожаную флягу, надеюсь с водой, а не с кумысом.

— Попей, — велит он мне.

Я прикладываюсь к горлышку и делаю глоток воды. С облегчением жадно пью. Старуха сказала, что в дороге запасы воды ограничены и каждая капля на счету, кто знает, когда мы встретим новый источник. А потом я вижу взгляд, которым на меня смотрит мужчина. Кажется, ему тоже не помешает сделать глоток. В глазах его полыхает пламя, готовое вот-вот вырваться наружу.

— Спасибо, — возвращаю ему флягу и на секунду наши пальцы соприкасаются, его горячие с грубоватой кожей и мои тонкие, длинные и холодные. Никогда до этого не замечала, что у меня такие холодные пальцы.

— Что за тряпье на тебе? — кажется он только сейчас заметил, что на мне рубаха. Как-будто-то только что вошел.

Мне становится стыдно за свой внешний вид. Я не причесывалась несколько дней, и рубаха эта болталась на мне словно мешок.

— Твоя бабушка дала мне это, моя одежда пришла в негодность, и она сказала, что ее сожгли, — мне жаль, что единственная вещь из дома уничтожена.

— Ну если то в чем ты была одета можно назвать одеждой, то в лагере тебе в ней точно нельзя появляться.

Значит это точно он спас меня и нашел в снегу. Раз знает во что я была одета.

— Это рубашка для сна, — обиженно бормочу я.

— Наши женщины спят в постели без рубашки и с мужем, — грубо обрывает он меня.

— Я не ваша женщина и не буду спать ни с одним мужчиной в постели всю ночь! — повышая голос заявляю ему.

У нас это приравнивается к позору, ни один мужчина не может спать в одной постели со своей госпожой.

— Зубы спрячь, — шипит он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Его запах забивается в ноздри и я, не повинуясь самой себе жадно втягиваю его.

А затем он берет меня рукой за подбородок, не знаю, что он хотел этим показать, но я выворачиваюсь и немного отталкиваю его от себя.

— Кобылица, — скалит он зубы, поправляя косы на голове. Хотя они и так идеально заплетены. Интересно, кто ему их плетет? Наверняка у него очередь из желающих девушек.

— Что? — как он смеет обзываться, мне хочется врезать ему как следует.

Но потом рассудок все же берет верх, и я крепко сжимаю кулаки, только бы не начать драку.

— Говорю, завтра со мной поедешь, выберешь себе в табуне кобылицу. Тебе полезно бывать на воздухе, --- хрипло произносит он.

Голос его звучит как-то угрожающе при этом.

— Но у меня раны, — вспоминаю я про мозоли что на внутренней стороне бедер. Хоть мне и стыдно о них говорить, но корочки лопаются, из них сочится кровь и это очень больно.

— Наши сиденья мягкие, а чем быстрее твоя кожа огрубеет, тем потом тебе будет легче. Поверх этих волдырей нужно еще трижды натереть такие же, чтобы потом их не было никогда в жизни. Сама же потом рада будешь и поблагодаришь меня. Тогда ты сможешь скакать без остановок столько дней, сколько понадобится. Мы рождены в седле и всю жизнь проводим в нем. Скажу бабушке чтобы подобрала тебе подобающую одежду, — прерывает разговор, поднимает полог и спускается вниз.

— Подобающую чему? — кричу я ему вслед, но он либо не слышит, либо не хочет меня слышать.

Я долго сижу в одиночестве иногда поглядывая в окошко. Меня пугают эти грубые сильные мужчины чьи голоса я слышу и иногда вижу. Когда кто-то из них оказывается слишком близко у нашей кибитки. Их слова непонятны мне, их язык далек от моего. Мы слишком разные.

Когда за окном уже достаточно темно в повозку забирается бабушка Гестия.

— Танай хочет, чтобы ты больше дышала свежим воздухом. Ужинать будем на улице. Держи коврик, постели его на ступени. Я принесла еду. Сейчас все достану и поедим. Я тоже сегодня устала. Рана оказалась серьезной, пришлось зашивать.

Выглядит она действительно неважно. Лоб покрыт испариной из-под платка выбились пряди волос. Глаза уставшие. В руках у нее корзина с едой.

— Давайте мне корзинку, я справлюсь, — протягиваю руки. Но она лишь молча качает головой.

— Нет, ты не живешь в этом доме, поэтому и еду буду подавать я, — она наклоняется и берет тарелки, — Иди, а то мы так не поедим сегодня. Вот войдешь в нашу семью и тогда будешь ухаживать за старой Гестией.

Я вздыхаю, не понимаю этих нравов.

— У тебя еще будет шанс узнать нас поближе, ты многому будешь удивляться, — будто прочитав мои мысли говорит старуха.

Я не сомневаюсь в ее словах. Встряхиваю коврик и прикрываю им верхнюю ступень. Спускаю чуть ниже. Жизнь в лагере потихоньку замирает. Дети уже спят и не носятся по улице с криками. Взрослые ужинают либо на улице как мы, либо в своих повозках. Даже лошади в табуне почти не двигаются.