Невеста сокола

10.

Ева не знала оценочную стоимость кольца на местном рынке, но что-то ей подсказывало, что она знатно продешевила, купив себе на него лавочку в чёрной избе. Изба на самом деле обычная для данного поселения, но для неё, привыкшей к каким-никаким удобствам, всё было совсем грустно.

Помимо мужика, представившегося Семёнычем, с ним жила его "жонка Аксинья, бесплодная смоковица!". Да, похоже отношения между супругами были просто замечательные. Слушая, как муж ругается на свою благоверную за какую-то соринку на полу, Ева уже чувствовала себя совсем как дома.

Аксинью ей было на самом деле жалко. В отличии от её мамы, которая по показателям алкоголизма, скандальности и рукоприкладства стояла на ровне с отцом, эта женщина была совершенно беспомощной и забитой. И деться ей некуда, если этот мир и впрямь по своим нравам – устаревшая версия её мира, то такой вещи, как "развод" здесь либо вовсе не существовал, либо был синонимом фразе "позор до конца дней". Можно, конечно, просто сбежать, но куда? В монастырь, разве что. Монашка, единственная карьера, доступная женщине, попытайся найти другую, и тебя лишь обсмеют.

Да уж, ситуация даже более патовая, чем у самой Евы. А ей казалось, что хуже быть уже не может.

Так... что делать дальше?

Если говорить вкратце все её планы до этого выглядели так: "сбежать от Финиста, а там посмотрим". Вот она сбежала, а посмотреть, ничего не высматривалось. Она рассказала старшине, что дом её в другом мире, но тот похоже ей не поверил. Между мирами никто не ходил уже многие века, скорее девчонка просто юродивая. Тем не менее, он всё же снизошёл до того, чтобы ответить на её вопросы. Так она узнала, что местные и в самом деле не терпели ничего волшебного, и даже имена нечистых тут было запрещено называть.

– Они нечистые, хитрые. За преграду выйдешь, подкинут под ноги гребень али ещё чего заманчивого, если с собой возьмёшь и, держа при себе, нечаянно имя упомянешь, тут же явится, никакая соль не убережёт!

Ждать, что сюда придёт странствующий колдун или богатырь было совершенно бесполезно. Колдун даже если и заберёт, его не пропустит преграда, а у богатырей здесь интереса нет. Люди они мирные, никому не вредят и никто не вредит им, никаких ценных вещей у себя не держат, все дороги далеко в обход от них идут.

Может в городе и найдётся кто-то, кто может ей помочь, но дойти туда одной, пешим ходом, ей не суметь. На вопрос, может ли кто-то её подвести, старик ответил, что раз в год мужики едут в город на ярмарку, продать часть урожая и купить хозяйственной утвари, но ранее этого, никто её никуда не повезёт, люди боятся выходить за соляной круг.

Иными словами, её пребывание здесь затягивалось. И чем дольше она здесь оставалась, тем отчётливее ощущала, что для людей само её присутствие становится всё более в тягость. Конкретно Семёнычу стало казаться, что слишком мало она ему заплатила, ведь кольцо-то только на той ярмарке продать и можно, а запасы она их поедает уже сейчас.

Сначала ей просто запретили выходить на улицу, мол, она своей распущенностью позорит его дом. Ева не понимала в чём они видели распущенность, но ладно, ей самой было неприятно ловить на себе эти неприязненные взгляды прохожих. Потом мужчина начал без конца ворчать, потом откровенно прикрикивать, а потом обязал её помогать Аксинье в хозяйстве. Против этого Ева тоже особо и не возражала, к крикам она была привычна, и ей было жаль несчастную женщину, она хотела хоть как-то ей помочь. Вот только её навыки домоводства были не по местным стандартам, работала она медленно и не так аккуратно, как от неё ждали. Поэтому градус недовольства, наоборот, только рос, и вскоре вылился в то, что её серьёзно ограничили в еде. От этого она, конечно, вскипела, но промолчала. Всё-таки у неё всё ещё была скатерть-самобранка, голодная смерть ей не грозила.

Но в какой-то момент она спалилась. Семёныч невовремя проснулся по зову малой нужды и застал её хомячащей свой поздний ужин.

Как это часто бывает, жадность оказалась сильнее принципов. Скатёрку у неё отняли, а её саму буквально заперли, чтоб уж точно никому не рассказала об этом приобретении. Жизнь после этого стала ощутимо хуже.

Она кричала, что это её вещь, что она и так заплатила ему втрое больше, чем способна съесть до поездки в город, что каждый день убирается и готовит, хотя вообще не должна была этого делать!

Аргументы Семёныча были не так многословны, но более увесисты и выразились в тяжёлой затрещине по лицу.

В тот момент Ева явственно поняла, пора валить отсюда.