Невеста сокола

11.

Дождавшись ночи, Ева забрала свою скатерть, выскочила из окна и сломя голову метнулась в направлении леса. Она в эту темницу пришла искать дорогу домой, а не для того, чтобы менять темницу-люкс на темницу-эконом-побои-включены!

Но богатому не спится, богатый вора боится. Особенно, если сам получил своё богатство посредством воровства. Не успела она добежать до соли, как её нагнали и приволокли назад. Ева брыкалась, кричала, но силы были не равны. А крики её, даже если и разбудили людей, не заставили их покинуть тёплого места на печке.

После этой попытки она оказалась заперта в холодном, тёмном погребе. Совсем тёмном, ничегошеньки не видно, будто вовсе зрение потеряла. Сколько она там просидела, можно было отсчитать только по тому, сколько раз она погружалась в тревожный сон, и тому, сколько раз голод заставлял её идти на ощупь искать банки с разносолами. Открыть их у неё силы не хватало, так что она просто разбивала их об стену. Передвигаться потом приходилось с чрезвычайной осторожностью, потому что весь пол покрывали осколки стекла, но она всё равно резалась.

Взывать к совести Семёныча было бесполезно, поэтому она звала Аксинью. Просила помочь, уговаривала бежать вместе с ней. Ответа нет. В какой-то момент у Евы кончились силы кричать.

Девушку охватило настоящее отчаянье, несравнимое ни с чем испытанным ранее. Ей жутко хотелось пить, в погребе не было нормальной воды, от солёных и сладких консервов разболелся живот.

По подсчётам она здесь уже дольше недели. А если никогда её не выпустят отсюда?

Говорят, что перед смертью у человека ненадолго открывается второе дыхание. Банки в погребе стояли не сами по себе, а на стеллажах, откуда-то Ева нашла в себе силы опрокинуть их. Осколки рассыпались градом, тут же себе насадила стеклянных заноз, но боли не почувствовала. И соображала туго. Только чувствовала, что ей необходимо разгромить тут всё.

Наконец-то там наверху устали от шума. Дверь погреба откинулась, и внутрь проник свет, ослепивший Еву.

– Харе шуметь, ***! Не то пришибу!

Девушка набрала побольше воздуха в лёгкие и закричала. Без ругани, без слов, просто оглушительное, протяжное "ААА"!

Её выволокли наружу и попытались заткнуть рот какой-то тряпкой.

– Верёвку тащи! Верёвку! – кричал Семёныч жене, удерживая, вырывающуюся девушку. Аксинья стояла в углу с большими глазами, остолбеневшая от ужаса. – Неси верёвку, дурёха!

Еве всё-таки удалось вырваться, ударив мужчину в пах. После долгих дней, проведённых в полной темноте, глаза с трудом привыкали к свету. Из-за чего, побежав к двери, она, вместо этого, со всей дури врезалась в стену рядом.

Похоже удар этот выбил из неё весь адреналин. Теперь она очень чётко чувствовала боль и от него, и от битого стекла, и от...

– Аааа!

Семёныч оправился от удара и был зол, как чёрт. Взяв кочергу, он начал дубасить ею лежащую плашмя Еву по ногам. Толи хотел убедиться, что больше она не сможет ничего учудить, толи просто хотел отомстить за удар ниже пояса.

Кажется, он что-то говорил. Ева уже не слышала, от боли она начала терять связь с реальностью. Ей снова что-то запихнули в рот, а Аксинья, дрожа как осиновый лист, всё-таки принесла верёвку и под указку мужа начала её связывать.

На краю сознания мелькнул зелёный огонёк. Это поблёскивало на руке Семёныча Финистово кольцо.

"Они нечистые, хитрые. За преграду выйдешь, подкинут под ноги гребень али ещё чего заманчивого, если с собой возьмёшь и, держа при себе, нечаянно имя упомянешь, тут же явится, никакая соль не убережёт!" – вспомнились слова старосты, вернув Еву в реальность.

Из последних сил, вырвав руки из дрожащих ладоней Аксиньи, Ева вцепилась в кольцо, вытащила кляп и прокричала:

– ФИНИСТ!