Невеста в бегах: Герцог не прощает измен

Глава 10. Старуха у ворот

POV Кайра

За воротами города воздух был совсем другим. Внутри — запах пыли, человеческого пота, вина и копчёного мяса, застывший дым над крышами. Здесь же пахло иначе: сыро, будто сама земля дышала. Сначала — влажной глиной, чуть сладкой от ночных цветов, а потом — чем-то горьким, словно пролитой жёлчью.

Я шагнула с мостовой на тропу, и каблук утонул в мягкой земле. Ступни сразу промокли — я, привыкшая к камню и мрамору, оказалась беспомощной перед обычной грязью. Лес шумел: тяжёлые ветви гнулись, и в тени мелькали глаза — неясно, звериные или человеческие.

— Тебя далеко занесло, девочка, — хриплый голос прозвучал справа.

Она сидела прямо у дороги, словно ждала меня. Женщина без возраста: ни старая, ни молодая. Лицо резкое, обветренное, волосы спрятаны под серым платком, глаза узкие и прищуренные, будто смотрели сразу сквозь меня. На плечах грубая накидка из овчины, поношенная, но чистая, под ней платье из грубой домотканой ткани. И посох, тяжёлый, будто его тесали не топором, а просто срубили молодое дерево, никаких изысков.

— Кто вы? — спросила я, хотя в груди уже шевелился ответ.

Она усмехнулась, и морщины на лице разошлись, словно трещины в старой земле.

— Та, кто видит тебя без маски, — сказала она. — А это мало кому дано.

Я прижала ладони к лицу. Мне показалось, будто маска всё ещё на лице, хотя я оставила её в доме.

— Ты идёшь не туда, — старуха поднялась и встала так близко, что я почувствовала её горькое дыхание. — Но всё равно придёшь туда, куда должна.

Она провела пальцами по моему запястью, и я вздрогнула — будто прикоснулась не рука, а холодный ручей.

— Ты ведь знаешь дорогу нужную дорогу? — спросила я.

— Знаю все дороги, — сказала она. — Но ни одна из них не ведет к счастью.

И улыбнулась так, будто знала все мои ответы заранее.

Я вдруг поняла, что иду не одна.

Я последовала за Марго — она шла неторопливо, но уверенно, как будто земля сама расступалась перед её посохом. Вскоре мы вышли на поляну, где уже раскинулся караван.

Один парень крутил на вертеле тушку зайца, и сок с неё падал прямо на раскаленные угли, шипя и пахнув так, что у меня свело желудок. Другие наливали себе тёмное вино из бурдюков, смеялись, ругались. У ног у женщин стояли корзины с яблоками и репой, на одеяле были разложены глиняные миски, наполненные похлёбкой с чесноком и чёрным перцем.

Я вдыхала жадно, до боли — никогда ещё еда не пахла так маняще. В доме отца она всегда была аккуратно разложена на серебряных блюдах, на нее мало обращали внимание она просто была на столе, ее не могло не быть. Здесь же каждый кусок был желанным.

— Садись, — сказала старуха, подталкивая меня ближе к костру. — Никто здесь не спросит, чья ты дочь и где твоя маска.

Я опустилась на брошенный плащ. Жар костра приятно ударил в лицо. Мужчина рядом протянул мне миску с похлёбкой, и я осторожно приняла её. Бульон был густым, с крошками хлеба и крупными кусочками моркови. Я пригубила — и не смогла остановиться. Соль, дым и что-то терпкое жгли язык, но это было лучшее, что я ела за всю жизнь.

— У тебя вид, будто ты неделю не ела, — хмыкнула женщина с серьгой в брови.
— Может, так и есть, — пробормотала я.

Смех прокатился по кругу. Но не злой — живой, тёплый.

Я украдкой смотрела на людей. У костра спорили двое братьев — оба широкоплечие, с одинаковыми косами до плеч. Рядом старик правил сбрую коня и тихо напевал, как будто сам себе. Дети бегали между повозками, подбрасывая в воздух сухие листья, словно это были птицы.

И я вдруг поняла: впервые чувствую, что попала в настоящий мир. Не в клетку из масок, не в залы с зеркалами — а туда, где люди едят, смеются, спорят и живут.

Старуха Марго села рядом со мной, поставила свой посох прямо в землю, и он словно сам укоренился. Она взяла лепёшку, обмакнула в похлёбку и сказала тихо, так что слышала только я:

— Не привыкай к их смеху. Многие из них не дойдут до конца пути.

Я замерла, глядя на огонь. Тени от пляшущих языков костра рвались в небо, будто пытались сбежать. И почему-то мне показалось, что это и обо мне тоже.

Костёр трещал, подбрасывая искры в небо. Кто-то достал флейту, и её тонкий звук переплёлся с грубым смехом мужчин. Женщины хлопали в ладоши, а дети носились вокруг, играя в охотников и зверей.

Я впервые за долгое время почувствовала себя частью чего-то живого. Тепло от огня, вкус тёплой еды, запах вина и дымной шерсти — всё это казалось нереальным, как сон.

И вдруг что-то нарушило гармонию.

Лошади, до этого спокойно жующие траву, резко всхрапнули и стали рваться с места. Одна из женщин вскрикнула, пытаясь удержать жеребца, но он бил копытами по земле, будто хотел разорвать невидимые путы.

Собаки, что до этого лежали у повозок, вмиг поднялись и зарычали в темноту. Их шерсть встала дыбом, уши прижались к голове.

— Тише, — сказал один из караванщиков, поднимаясь на ноги. — Это, наверное, волки.

Но я уже чувствовала, что это не волки. Воздух изменился. В запахах дыма и мяса прорезалось что-то чужое — тухлое, как вода, застоявшаяся в трясине. Оно цепляло ноздри, как гниль.

Я посмотрела в темноту леса. Между стволами мелькнуло движение — слишком быстрое, слишком низкое для человеческой походки.

— Не смотри туда, — хрипло сказала Марго, не отрывая взгляда от костра. Её пальцы крепче сжали посох.
— Почему? — спросила я шёпотом.
— Потому что если встретишь взгляд — они решат, что ты готова.

Костёр вдруг треснул громче, и искры посыпались, как звёзды. Все разговоры стихли. Люди переглянулись. Кто-то потянулся к мечу, кто-то осенил себя святым кругом.

Я ощущала, как сердце бьётся слишком быстро. И впервые — что внутри меня тоже что-то откликается на этот запах, на этот шорох.

В тишине прозвучал первый вой — низкий, хриплый, больше похожий на стон мертвеца, чем на голос зверя. Лошади взвились. Дети завизжали. Караванщики схватили оружие.